Смотрю, как я стою с ней рядом и бью ее дулом по виску. Я – исчадье ада. Это я…это я…она не при чем.

Но почему ей так нравится? А? Она заглатывает его быстро, глубоко и неистово.

Все. Я не могу. Меня выворачивает. Желудок скручивает и скручивает спазмами, я блюю. Но тошнота не проходит. Меня снова выворачивает наизнанку, кажется, здесь даже воздух проклят и отравлен.

Но это еще не все. Это еще не апогей, не кульминация моей боли, что разрывает душу…

Я познала другого. И мне…мне понравилось, – произносит Леа, и демон специально снимает ее лицо. Она похотливо облизнула губы. Не могу поверить. Я готов себе сам пулю в висок пустить, настолько боль невыносима…грудь разрывает.

Она улыбается, глядя в камеру, потом слегка опускает взгляд и экран гаснет.

Молчу, пыхчу. Дыхание тяжелое, утробное. Молчать. Нужно молчать. Но боль только копится, разрывает кожу, мышцы и рвет связки…

Кидаю планшет в стену, оставляя на ней вмятину.

И ору.

Ору, что есть силы, дергаю себя за волосы, трясусь. Это припадок. Это такие муки. Ревность. Я горю заживо. Агония. Ненавижу ее…себя…Деймона…как я позволил этому случиться? Как?

Была ли это ее фальшь? Или она проявляла свои настоящие эмоции?

Что за шлюху я из нее сделал?! Она должна ЖИТЬ МНОЙ, ДЫШАТЬ МНОЙ. Все испорчено. Все испорчено и навсегда. Она никогда меня не простит. А я буду смотреть на нее и каждый раз видеть эту сцену на столе.

Мне нужно ее видеть. Заглянуть в голубые глаза, выбить из нее правду…и душу.

Ломал ее, ломал. Месяцы ушли на это.

А она сломала меня за минуту своей улыбкой.

С затуманенным от боли разумом я вскакиваю, одевая, что попало, и словно одержимый, бегу на зов своего сгорающего сердца.

***

Max Richter – On the Nature of Daylight

– Где она?! – подхожу к охраннику, что стоит у моей двери. – Что произошло?!

– Была небольшая драка, сэр. Все улажено. Вы стреляли, никто не пострадал. Но потом стали спокойны. И не с кем не разговаривали. Вы не помните?! Девушка пыталась сбежать, после вашего…поступка. Бежала по снегу. Вчера поднялась температура, приходили врачи. Напичкали таблетками. Сейчас она хорошо себя чувствует. Ну, как…относительно.

Ни хрена не понял.

– Где?

– Дак в номере, сэр. Не выходит. И не ест, – киваю Джорджу, с ноги вышибаю дверь в комнату Леа. Кровь бурлит.

Думал, хуже уже быть не может. Но картина бьет меня наотмашь.

Леа сидит на стуле. Спина выпрямлена, руки развернуты ладонями к верху, лежат на коленках. На ней белая сорочка, простая, самая скромная, что она нашла.

Она даже не вздрагивает, когда я выбиваю дверь. Даже не смотрит на меня с испугом. Не сжимается, не бежит в угол от страха, как мышка.

Сидит и даже веко ее не дергается…смотрит в одну точку.

Смотрит и всем своим видом напоминает мне убитую горем, одержимостью и любовью мать. Безжизненная. Сломленная. Кукла.

У нее выдрали сердце, оплевали и вставили обратно.

Да только осквернённое не прижилось.

– Леа, киса. Моя девочка, – я хотел заорать, но голос выдал вот это. Голос сломался, словно я был робким подростком.

Она не шелохнулась. Вижу ее коленки…залеплены белыми пластырями, пропитанными кровью.

Что я наделал? Как я буду с этим жить? Как она будет с этим жить? Как мне вернуть ее – живую, настоящую?!

– Киса, ответь, – падаю на колени, обхватываю ее ноги. Мои губы прижимаются к ее коленкам. Сжимаю до боли. Трясусь, вместе с ней. – Поговори со мной. Скажи что-нибудь.

Я у ее ног. Смотрю на побелевшую девочку. Ее страдания не заводят меня. Новая порция боли. В висках что-то навязчиво пульсирует.

Ты не знаешь, что это такое. Но ты любишь ее. Ты умрешь за нее.

Голос демона перечит моему внутреннему голосу: Слабак. Вот-вот расплачешься, Кай Стоунэм. Видел свои глаза? ТЫ жалкий и убогий. Влюбленный мальчишка. Я хорошо поиздевался над твоей девочкой. Сделал из нее пустую куклу. Сделал то, чего ты сделать не смог. Слабак. Слабак.

Прочь из моей головы! прочь!

Я реально готов сейчас зацеловать ее пяточки. Лишь бы она вернулась. Моя девочка, пожалуйста.

Боже, чувствую себя сломанным, побитым. Еще и ревность горит. Параллельно всю хочу ее отмыть сто раз от чужих прикосновений.

Ответа нет. Но и этого мне недостаточно.

– Отвечай! – ору, встав на ноги. Обхватываю лицо кисы руками, заглядываю в голубые глаза, кошачьи очи погасли. – Киса…

Ее ресницы затрепетали.

– Привет, – тихо говорит Леа. Но почему-то меня это не радует. – Прости, я не сразу очнулась. Теперь она уже просто падает на колени. Глядит на меня сверху вниз.

Два голубых осколка неба. Глаза красивые, до боли.

Это не рабский взгляд. Но и не взгляд Леа. Это мертвый взгляд. Сломанный…вашу ж мать.