— Я не могу найти свои макаруны. — Регина выскочила из кладовки с накрашенным лицом и в платье прямо из "Степфордских жен". — Пожалуйста, скажи мне, что ты их не съела, Таб. Как я смогу завершить свой влог?

— В хороший день это дерьмо набирает триста просмотров. — Сидя на островном табурете, Табби провела языком по зубам перед компактным зеркальцем. Она зачерпнула ключи от машины из уродливой миски для фруктов. — Признай, Регина, это не карьера. Это денежная яма. Будь Эльзой, а не Анной.

— Эльзой?

— Забудь.

Вздохнув, я рывком открыла холодильник, взяла стаканчик с йогуртом и отвоевала у кого-то наполовину съеденный поднос с малиной.

Ни Вещь 1, ни Вещь 2 не обратили на меня внимания, даже когда я захлопнула дверь бедром и начала пробираться в свою комнату.

Завтра я все уберу.

Я была по-собачьи уставшей.

Регина топталась у меня за спиной.

— Ты просто завидуешь, что у меня есть карьера.

Я отправила в рот несколько ягод малины и задумалась о том, какой аппетитный ужин приготовил для Зака его шеф-повар.

Ухватившись за перила, я спустилась по лестнице по двое, покачивая головой. Чем дальше я продвигалась по длинному узкому коридору, тем становилось теплее.

Моя комната была последней и, безусловно, самой маленькой. Она меня вполне устраивала. Легче обогревать зимой.

Я распахнула дверь, не обращая внимания на то, что она уже была слегка приоткрыта, когда обнаружила Веру, сидящую на своей кровати в крестообразном яблочном соусе, окруженную ореолом разбросанных документов.

Я поставила свой ужин на учебный стол и бросилась к кровати, собирая все бумаги.

— Что, черт возьми, ты делаешь?

Мое свидетельство о рождении.

Письмо о работе с адвокатом, который уже бросил меня полгода назад, когда я не смогла заплатить ей гонорар.

Несколько юридических документов, касающихся моего штрафа от федерации фехтования.

Все здесь.

Вера стояла, поправляя на талии пояс от Гуччи. Подержанное сокровище, которое она купила в магазине для экономных.

— Не смотри так скандально, дитя. Я знала, что ты что-то замышляешь, и решила все разнюхать.

— Ты рылась в моих вещах? — Я выплюнула, собирая все вещи в руки и открывая синюю папку, в которую я их складывала. — Кто дал тебе право?

Она откинула свои обесцвеченные волосы на одно плечо.

— Это мой дом, знаешь ли.

— Наш, — поправила я, запихивая документы внутрь и прижимая папку к груди.

— Он принадлежит и мне тоже.

Вера с отвращением оглядела комнату, уже прикидывая, что она может сделать с этим помещением.

— В конце концов, я его у тебя выкуплю.

— На какие деньги? Я здесь единственная, кто работает.

Она прошла в мой шкаф. Петли скрипели и стонали.

— Не надо так ко мне относиться. Ты заслуживаешь всего, что тебя ждет.

Каждый мускул в моем теле сжался, когда она начала рыться в моей одежде, ища… Что?

Секреты? Еще документы? Вещи, которые помогут ей понять, что я задумала?

Она уже знала, что я планирую оспорить завещание, как только у меня появятся средства. Любой человек с работающим мозгом мог догадаться об этом.

— Почему? — Я бросилась за ней, переставляя все, что она бросала, тянула и дергала. — Почему ты так меня ненавидишь?

Искренний вопрос.

Я не верила в сказки с одномерными злодеями и ангельскими героями.

Я верила в серую зону между плохим и хорошим. В то, что хорошие люди могут совершать плохие поступки и все равно стараться стать лучше на следующий день.

Вера скомкала мою футболку и швырнула ее на пол, повернувшись ко мне.

— Ты действительно хочешь знать? Даже если ответ так очевиден? — Тяжелые брюки поскрипывали на ее фигуре. — Ты была его биологической дочерью, Фэрроу. Выглядела так же, как он. У тебя было преимущество по ДНК. И он был одержим тобой. Любил тебя гораздо больше, чем ты того заслуживала. С Региной и Табби он только притворялся. — Она прижала руку к груди, и обручальное кольцо размером с глобус, которое подарил ей папа, сверкнуло на свету. Слезы навернулись ей на глаза. — О, мои милые девочки. Они так старались угодить ему.

У меня свело челюсти.

Я изо всех сил старалась не расплакаться.

Мне так не хватало его, и не потому, что он был лучшим отцом, а потому, что он был единственным человеком в моем углу.

Это было отстойно. Одиночество, которое я чувствовала после его смерти, прилипло ко мне, как латексное платье.

Иногда я закрывала глаза и боролась с постоянным приливом одиночества, проматываю наши с папой самые ранние воспоминания.

В последнее время это становилось все труднее. Воспоминания были паршивым бывшим. Когда хочешь, чтобы они ушли, они остаются. Когда хочешь, чтобы они были здесь — они уходят.