Вот в чем главная особенность жизни на лодке: все нарушает равновесие твоей жизни. Бэйну это нравилось. Жить на грани. Я, напротив, жаждала стабильности. Мне хотелось чувствовать, что я пустила корни, а не колышусь на ветру.

Снаружи что-то упало на палубу. Что-то… легкое. Я вытянула шею, выглядывая из маленького окошка возле двери. Оно было грязное и сделано из дешевого пластика, но мне удалось разглядеть что-то. Кого-то. Кого-то, кого здесь не должно было быть.

Я осторожно встала с дивана и на цыпочках прошла на самодельную кухню. На столе стояла открытая банка арахисовой пасты, а на краю раковины лежал наполовину облизанный нож.

Я схватила его, в кои-то веки поблагодарив Бэйна за привычку использовать острый нож даже для приготовления бутербродов с желе и арахисовой пастой.

Пройдя мимо комнаты Бэйна, я задумалась, не стоит ли его разбудить. Наверное, нет. Наверняка кто-то из его пьяных друзей вырубился на причале или отливал в ведро, которое тот хранил на случай рыбалки. Обув ботинки, я приоткрыла дверь и выглянула в щель.

Ничего.

Никого.

Я посмотрела вниз. Перед дверью лежала гора ракушек. Раскрыв ее шире, я вышла. Все ракушки были одного вида. Желтая колючая сердцевидка. Не такая уж редкая, но шансы насобирать горсть совершенно одинаковых ракушек были невелики. Ракушки – как люди. Они отличаются по размеру, цвету, форме, но все равно прекрасны. Я присела на корточки и взяла одну в руки. Она все еще была холодной и только что выловленной из океана. Я прищурилась, устремив взгляд на розовые, сиреневые и голубые оттенки рассвета и высматривая человека, который оставил раковины. Но вдруг мой взгляд упал на еще одну горку возле лестницы, ведущей на причал.

Еще ракушки.

Я подошла к ним, и сердце забилось еще быстрее. Меня ждала горсть редких, роскошных раковин, которыми покрывали ювелирные шкатулки. Холодных. Свежих. Как такое возможно?

Я взяла одну и убрала в карман к колючей сердцевидке. Затем спустилась на причал, где меня ждала еще одна горсть.

Мурекс пальма-роза. Я положила одну в карман. Пошла дальше.

Береговая улитка. Господи, как? Как? В карман.

С причала я побрела на набережную, страстно желая узнать, что все это значило.

Львиная лапа.

Морской полосатый тюльпан.

Туррид.

Остроконечная венерка. Я так далеко ушла от пристани, что мне пришлось оглядеться, чтобы понять, где я остановилась. Все ракушки были собраны, а я, запыхавшись, с растрепанными волосами стояла посреди набережной в огромной рубашке, которую одолжила у Бэйна. Я огляделась вокруг. Все магазины были закрыты. Что это значило? Что здесь, черт возьми, происходит?

Остроконечная венерка.

И куда она указывала? Я проследила, куда был направлен острый конец ракушки. В переулок. Я помнила этот переулок. В нем осталось одно из самых сладких, тяжелых, поворотных для моего сердца воспоминаний.

Именно там Трент впервые прижал меня к стене, угрожая, дразня, поймав меня на вранье.

На трясущихся ногах я перешла дорогу. Все мое тело гудело в ритме незнакомой мне песни. Я чувствовала себя настолько живой, что хотелось кричать. Меня переполняло опасное чувство надежды. Оно грозило разорвать меня в клочья, если я окажусь неправа. Я с готовностью шла навстречу сизому рассвету, зная, что он мог дать мне весь свет, который был мне так нужен.

– Трент? – Его имя прозвучало, как загаданное желание.

О чем я думала, надеясь его там увидеть?

Но я ничего не услышала. Шагнула дальше, прижалась спиной к той самой стене, встав в том же месте, где мы встретились впервые, и с глубоким вдохом закрыла глаза.

– Прошу, – сказала я.

– О чем просишь? – раздался его голос из ниоткуда.

Я не открыла глаза. Быть может, это было мое воображение. Может, я сошла с ума. И, возможно, мне уже было все равно. Я не могла отважиться открыть глаза и не увидеть его, поэтому держала их закрытыми.

– Прошу, прости меня.

– За что?

– За то, что пыталась уничтожить тебя. Уничтожить себя, нас. За то, что не верила в себя и так долго не могла правильно поступить в ситуации с отцом и Тео. За то, что была трусихой. Но больше всего я жалею, что не призналась тебе в своих чувствах. Ведь тогда, возможно, ты бы отдалился, и ничего этого не случилось бы.

– Что ты чувствуешь, Эди?

Он обхватил мою щеку своей большой, теплой ладонью, и тогда я поняла, что все это было по-настоящему. Он был настоящим. Я открыла глаза, и он стоял передо мной во плоти. Мужчина, который своим молчанием наполнял мое сердце музыкой.

– Я…

Я открыла рот, но не смогла закончить предложение. Его губы обрушились на мои в отчаянном поцелуе, от которого закружилась голова, а из легких вышел весь воздух. Он посасывал мои губы, успокаивая сладким прикосновением, и, вцепившись в его мускулистые предплечья, я прижала его ближе.

– Ты не отдала Джордану флешку, – сказал Трент.