Мои глаза вспыхнули. Чарли время от времени писал мне, что не может прийти на наши еженедельные посиделки, потому что его нет дома. Я никогда не ставила под сомнение его оправдания. Он был лихим, космополитичным мужчиной. Я полагала, что он ездит в командировки, чтобы повидаться с друзьями и семьей, а не лежать в темной больничной палате в одиночестве.

— О, Чарли. — Я закрыла рот рукой. Несмотря на все мои усилия, из глаз потекли слезы. — Не волнуйся. Мы вытащим тебя отсюда…

— Даффи. — Его голос стал резче. — Послушай меня. На этот раз я не выберусь отсюда живым. А если и выберусь, то сразу в хоспис. Я тяну с этим последний год. Мне не становится лучше, ангел.

— Как ты мог так быстро сдаться? — Я по-детски хныкала, огонь горел в моих легких.

— Я устал. — Он опустил взгляд на свои пальцы, которые были скрючены, как креветки. — И мне больно. Все это чертово время. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Я готов к тому, чтобы это прекратилось. Даже если бы я не был… — Он тяжело вздохнул. — Наши легкие? Они тоже мышца. Уверен, ты это знаешь. Мои замедляются, и мне становится трудно дышать. Сейчас я дышу на тридцать процентов. Что… не очень хорошо.

— А как насчет пересадки легких? — Я наклонилась вперед, сжимая его руку.

Чарли засмеялся, потом закашлялся.

— Я не молод, и у меня смертельная болезнь. Я никогда не смогу претендовать на это. — На мгновение в комнате воцарилась тишина. — Прощаться тяжело, ангел, я знаю. Но именно это делает прощание таким значимым.

Я зарылась лицом в свои руки и начала безудержно рыдать. Когда я только вошла сюда, я не могла представить, что Чарли скажет мне что-то подобное.

Я думала, что он признается в том, что слишком много пьет, или в мини-сердечном приступе, который наконец-то подтолкнет его в правильном направлении — к трезвому образу жизни и питанию без заморозки. Я была совершенно не готова к тому, что он только что обрушил на меня.

— Ты сказал, что это конец. — Мои рыдания немного утихли. — Насколько ты близок к этому концу?

— Еще несколько недель. Может быть, месяц? Я уже связался с хозяйкой и сказал ей, что квартира в ее распоряжении.

Я стонала в ладони, понимая, что должна быть сильной ради него, и все равно стыдливо позволяя себе сломаться. Мои мысли закрутились в беспорядочный узел. Он был слишком молод. Слишком хорош, чтобы умереть. Он был моим единственным другом в Нью-Йорке. И если мои подозрения верны… у него было еще столько всего, ради чего стоило жить. Целый человек, которому он мог бы посвятить свою жизнь.

Словно прочитав мои мысли, Чарли прочистил горло и попытался почесать плечо.

— Теперь о том, что мы собирались обсудить…

Я заставила себя поднять глаза. Я была в ярости от того, что не обратила внимания на мелкие улики. На его ограниченный диапазон движений. На то, как он иногда говорил невнятно. На то, что он забывал элементарные вещи, которые я рассказывала ему о своей жизни.

— Это насчет Риггса. — Он поморщился.

Меня затошнило от страха, когда я собрала в голове всю картину.

— Хантингтон… — Он тяжело сглотнул. — Это наследственное заболевание.

Я закрыла глаза.

Это было его признание.

Его подтверждение того, что моя теория верна.

Было безумием не замечать этого, хотя на бумаге Риггс и Чарли были из разных штатов, мест, побережий и происхождений; если поместить их обоих в одну комнату, они выглядели как зеркальное отражение друг друга. У них был одинаковый рост, одинаковое телосложение, одинаковые золотистые волосы. Одинаковые глаза — голубые с золотистыми прожилками вокруг зрачков, похожими на крошечные нефтяные пятна, и одинаковый римский нос. Они говорили одним и тем же низким, сексуальным баритоном. Они оба двигались, как пантеры в саванне, настигающие свою следующую добычу. Они увлекались одними и теми же вещами: природой, фотографиями, экстремальными видами спорта. Они пили один и тот же алкоголь, у них были одни и те же тики и один и тот же затягивающий смех. В их случае природа и воспитание имели однозначный ответ: природа. Они прожили всю жизнь врозь, но при этом были практически однояйцевыми близнецами.

Мои мышцы напряглись.

— Когда ты узнал?

Чарли откинул голову назад, выглядя страдающим.

— Что он мой?

— Да.

— В ту самую первую секунду. В тот момент, когда он проскользнул через входную дверь нашего здания. Это было похоже на взгляд в зеркало тридцатилетней давности. Это выбило из меня дух. Все последующие разы я ждал, что он скажет что-нибудь об этом. Но он так и не сказал.

— Но ведь он вряд ли мог знать, не так ли? — В меня хлынул новый гнев, и я на мгновение забыла, что Чарли болен. — С чего бы ему вообще об этом думать?

— Ты права, — мрачно сказал он. — Не должен. Он вообще не должен думать обо мне.

Внутри меня закрутилась лавина вопросов — почему он ушел? Почему он никогда не искал Риггса? Что произошло в ночь смерти матери Риггса? Но в конечном итоге я не имела права знать что-либо раньше Риггса. Даже затевая этот разговор, я чувствовала себя предательницей по отношению к нему.