Чувства юмора у судьбы таки не отнять. Вопреки моим предположениям, на мне не костюм Микки Мауса, не акваланг и не лошадиная сбруя. А кое-что совершенно немыслимое! То, в чем я себя уж точно представить не могла. Ступаю по газону, приподняв кружевной подол и сжимая в руке цветок кувшинки, – туда, где у алтаря стоит мой король в черном фраке и белоснежной рубашке. У меня подкашиваются ноги и замирает сердце от одной его улыбки. Не представляю, что со мной будет, когда он возьмет меня за руку и поднимет фату, открывая мое лицо…

И еще звучит музыка.

Кажется, мы с ней сможем подружиться. Как-то Гарри сказал мне: «Что если музыка не убивала и не сводила с ума твоих родителей? Что если она пыталась спасти их? Умирающий человек хватается за кислородную маску. Но, если он все-таки умирает, это ведь не значит, что виноват кислород».

Я до сих пор это осмысливаю. Но в любом случае, музыка уже не угнетает меня так сильно. Я люблю сидеть рядом с Гарри, когда он играет на гитаре или подбирает мелодию на клавишах. Люблю запах нотной бумаги и особенное выражение, появляющееся на его лице, когда муза целует его в висок. С ней единственной я готова делить его.

Она такая крохотная… Глаза Боунса и его губы. И почти не плачет. В отличие от папочки. Фиона прислала брату ящик успокоительного. Его отец – коробку дисков с кельтской релаксирующей музыкой. Я так смеялась. А миссис Даллас выразила готовность провести пару сеансов психотерапии. Такого взволнованного отца небо еще не видело.

Эрин^[59] Элизабет Оушен карабкается на согретую солнцем мраморную плиту – ей не терпится залезть на самый верх и оглядеть окрестности с высоты надгробного камня.

– Ноты, – говорит она, постукивая палочкой по надписи «Оливия Оушен».

– Буквы, – поправляет ее Боунс, блаженно улыбаясь.

– Буки, – соглашается Эрин. Она всегда с ним соглашается.

Я сижу рядом, на мягкой траве, и не свожу с них глаз.

Завтра полосы газет будут пестрить фотографиями папарацци, на которых скандальный Сэм Оушен посещает могилу дочери со своей новой семьей. Может быть, и вы увидите эти фото, если выйдете в обеденный перерыв из офиса и купите газету. Русоволосая девушка с короткой стрижкой, почти сливающаяся с пейзажем в своем зеленом платье, – это я. Высокий широкоплечий мужчина, весь в татуировках и кошмарной дизайнерской футболке, неизменно поворачивающийся задницей к камерам папарацци, – это Боунс. Патрика и Сэйнта вы узнаете сразу – рыжие, лохматые, дурашливые псы, наводящие страх на здешних кузнечиков. А трехлетняя малышка в желтом платье с дерзко вздернутым носом и русыми косичками – это Эрин, наша дочь.

И если вы будете разглядывать снимки особенно тщательно, то наверняка заметите кое-что еще. О чем я точно раньше не упоминала. Татуировку на моем предплечье – на той руке, которой я обнимаю Эрин каждую ночь. Я не религиозна и не верю в талисманы, но, однажды провалившись к демонам в преисподнюю и чудом выбравшись оттуда, я хочу носить на себе какой-нибудь священный знак. «In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti», – вывел на латыни татуировщик у меня на руке, пока Гарри кормил Эрин мороженым в соседнем кафе.

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа».

И во имя всех, кто находит в себе силы бороться со своими демонами.

Этой книги, которую вы держите в руках, могло бы не быть. Два года назад мы с мужем уехали жить в Южную Африку, где у него был долгий рабочий проект. И вот там, прогуливаясь однажды по пляжу Саймонстауна, я сказала ему: «У меня есть идея… Наверно, слишком неприличная и пошлая… Зато новая. Допустим, есть некая тайная организация, и в ней работают очень непростые девушки, которые за большие деньги могут…» – ну и всё ему выложила, закончив: «Ты бы стал книгу с такой аннотацией читать? Это интересно звучит, или это мой больной бред, за который лучше не браться?» Муж тогда ответил: «Интересно, даже очень, я бы почитал». Сказал пару слов и тут же забыл об этом. Но меня его мнение так вдохновило, что я тут же взялась за идею всерьез. Вот что значит всего пара добрых слов!