Харт настиг меня через секунду. Вцепился в мою одежду и заставил остановиться. Путаясь в высокой траве, я потеряла равновесие и упала на колени. Он не устоял и упал тоже, схватив меня в охапку. Пару минут я пыталась вырваться, укусила его за руку, дала ему в челюсть, послала его подальше трехэтажным матом. Он выругался, сжал мои запястья, накрыл своим телом, обозвал исчадием ада, и…

Его губы накрыли мои в безжалостном, чуть ли не яростном поцелуе. Руки рванули в стороны полы моей рубашки, вздернули лифчик и сжали выпрыгнувшую из-под него грудь. Его рот обжег мою шею, щетина подбородка впилась в кожу, его бедра вжались в мои. Он был зол, как дьявол, ему было больно, и прощать мне все, что я натворила, он просто так не собирался. Я вцепилась в его волосы, едва не плача то ли от злости, то ли от облегчения. Сначала пыталась сбросить его с себя, но тяжесть его тела и его неистовство словно одурманили меня. Мои собственные руки предали меня, когда стали шарить по его телу, гладить его спину, расстегивать его ремень. Он застонал, выругался, стянул с меня джинсы рывком и нижнее белье вместе с ними.

Высокая трава отгородила нас от мира, слепое небо, равнодушное к тяготам смертных созданий, накрыло нас. На километры вокруг простиралась степь без единой живой души: ори, визжи – никто не придет. Он раздвинул мои согнутые в коленях ноги, навалился и вошел в меня так резко, что я охнула.

– Мне жаль, Гэбриэл, мне жаль, – повторяла я, прекрасно осознавая, что это все – расплата. Что ему нужно выплеснуть на меня всю свою ярость, иначе он сойдет с ума. Что только этот бешеный темп и только эта злость, с которой он трахал меня прямо на голой земле, и смогут спасти его от помешательства. На моей шее и груди завтра останутся синяки, это уж точно. Будут жечь губы, и будет саднить между ногами. Но, по крайней мере, мне будет что вспомнить, когда все закончится и я встречу ночь в придорожной гостинице, свернувшись клубком под тонким одеялом и задыхаясь от слез.

Харт развернул меня на живот, обхватил руками и заставил плакать от блаженства. Его пальцы нашли мой клитор и устроили мне пытку. Я кончила практически мгновенно, уткнувшись лицом в землю, как преступница при задержании. Он излился следом, врезаясь в меня все глубже на каждом толчке. Больше не было нужды предохраняться – и в этом заключалась неожиданная и головокружительная свобода.

Я лежала лицом в траве, мечтая о том, чтобы время остановилось. Чтобы он не выпускал меня из рук, из головы, из сердца. Ибо как только он отпустит меня, моя жизнь разломится на до него и на после. И лучшая ее часть останется здесь – в этом крохотном отрезке времени, здесь, в этой траве, под этим небом.

Харт отстранился, лег рядом, убрал взмокшие пряди от моего лица. Я посмотрела на него, наслаждаясь зрелищем: раскрасневшееся лицо, припухшие губы, глаза – мутные, одурманенные. Он притянул меня к себе, я обняла его за шею, спрятала лицо на его груди. Прижалась губами к чертополоху, не в силах сдержать слезы.

– Я хочу, чтобы ты осталась, а остальное… Мы придумаем, что со всем этим делать.

– Ты хочешь, чтобы мы и дальше были вместе, или просто… предлагаешь мне крышу над головой? – тупо проговорила я, даже боясь думать о том, что услышу в ответ.

– Я предлагаю тебе остаться в моей жизни, в моем доме, в моей голове и в моей спальне, – просто ответил он, заправляя прядь волос мне за ухо, и у меня перехватило дыхание от его слов. Таких простых, но так много значащих.

– Гэбриэл, я не смогу сделать аборт, – сказала я. – Не из-за Дэмиена и не из-за религии. Я хочу быть с тобой, хочу все исправить, и мне не нужен никто, кроме тебя, но… избавиться от этого ребенка… я просто не могу сделать это. У меня не хватит сил…

Он привстал на локте, посмотрел на меня, сдвинув брови:

– Я никогда не попросил бы тебя сделать это.

– Правда?

Харт помолчал, подбирая слова, потом сказал:

– Разве это не чудо, что этот ребенок выжил после всего, что с тобой сделали? Словно всем назло. Только представь, насколько бесстрашна и упряма эта маленькая пылинка. Тебя чуть не убили, а она вцепилась в тебя и терпела вместе с тобой, – сказал он. – И еще… Ведь это не плод изнасилования или случайная беременность от первого встречного. Это ребенок человека, о котором ты грезила с юных лет. Не важно, что ты испытываешь к Стаффорду теперь. Важно, что ты будешь любить своего ребенка, Кристи. И никто, ни я, ни кто-либо другой не вправе становиться между тобой и твоим сыном или дочкой. Вот что я думаю.

Я отвернулась, утирая слезы. Я достаточно плакала в своей жизни, но еще никогда от того, что кто-то любил меня так сильно, что ставил мои интересы выше собственных. И от того, что он сохранял человечность и ясную голову даже на этой тонущей лодке, в которой мы все оказались. И от того, что он решил остаться со мной в этой лодке, а не махнул рукой и выкинул за борт.