– Люди без ног занимаются любовью. Люди без рук занимаются любовью. Ветераны войны, между прочим, тоже. Твои шрамы – это часть твоей личной истории. Напоминание о том, что ты выжила. Это символ продолжения жизни, а не окончания. Это трещины, залитые золотом.

– Кинцуги, – говорю я, наслаждаясь тем, что именно Митчелл когда-то рассказал мне об этом искусстве.

– Именно. Многие думают, что кинцуги – это просто изысканный способ починки разбитой посуды. Но на самом деле это еще и философия принятия недостатков и изъянов. В нашем обществе царит культ совершенства: совершенных тел и совершенных изобретений. А все, что не совершенно, вызывает гнев и стыд. Мы маскируем шрамы, растяжки, стыдимся трещин и следов ремонта, прячем повреждения, избавляемся от всего, что сломано или перестало быть идеальным. А кинцуги напоминает нам, что смысл не в совершенстве, а в исцелении. Что даже если ты разрушена, разбита, травмирована – ты по-прежнему можешь жить, быть прекрасной, нужной и счастливой.

Софи просит меня назвать пятую причину, и я говорю, что боюсь провала. Не переживу еще один.

– Мы с тобой здесь, чтобы он не случился, – заключает Софи. – Все остальное – детали. Послушай, Ванесса, твое желание исполнится. Я не могу сказать наверняка, когда, в каком месте и с кем – это тоже детали, но ты точно окажешься в этом моменте – в моменте абсолютного счастья, баланса и удовлетворенности.

Софи – профессионал с огромным опытом в лечении посттравматического синдрома, работает с жертвами насилия всю свою жизнь, и я подозревала, что ее услуги стоят немало. Но Митчелл, который нашел ее и все устроил, сказал, что это благотворительная программа и Софи консультирует меня бесплатно. Я же была так наивна, счастлива и воодушевлена терапией, что поверила этому.

Только осенью, закончив курс, я узнала, что Софи консультировала меня вовсе не по благотворительной программе. Ей заплатили по полной стоимости. Митчелл отдал все свои сбережения, чтобы оплатить этот курс. Чувствовал ответственность за меня и пытался помочь хотя бы так, раз уж не смог никак иначе.

И еще я узнала, что он успешно сдал экзамены в медицинский, но в итоге так и не был туда зачислен, потому что не внес оплату за обучение.

У мистера О’Коннелла участливое, приятное лицо, но холодные, пристальные глаза. Он не из тех, кого легко разжалобить или впечатлить. Он – ректор Королевского Хирургического колледжа, куда Митчелл поступал летом.

Я только что выложила ему всю правду о том, почему Митчелл не смог внести оплату за первый семестр, и теперь готова умолять его принять Митчелла обратно. Семестр уже начался, но мне удалось добиться аудиенции с ректором только сейчас, в октябре, до того он был занят.

– Мисс Энрайт, – отвечает тот, ласково улыбаясь и разглядывая мою визитку. – Я впечатлен вашим рассказом и я правда хотел бы помочь, но дело в том, что его место уже занято. Ничего нельзя поделать. Не забирать же место у другого человека? А квота на их количество ограничена жесткими правилами. Все, что я могу сделать, – это пожелать удачи мистеру Макферсону на экзаменах в следующем году. Он блестяще сдал их в первый раз, а значит, сдаст и во второй. Не отчаивайтесь. И я желаю вам скорейшего прогресса с лечением вашего посттравматического синдрома.

Если бы ректор просто выставил меня за дверь без объяснений, то я бы со скандалом кинулась в бой, требуя вернуть Митчеллу его место. Но, к сожалению, он страшно вежлив. И только что доходчиво объяснил мне, почему места не будет. И сражаться в этой ситуации или умолять или падать на колени, совершенно бессмысленно.

– Спасибо большое, мистер О’Коннелл, – отвечаю я, чувствуя, как жар разочарования заливает лицо и комок подкатывает к горлу. – Спасибо, что хотя бы выслушали меня. Я действительно ценю это.

Я прощаюсь, и только на пороге меня настигает мысль, что я могу предложить ему что-то взамен. Написать о нем большую хвалебную статью или предложить ему любую юридическую помощь в фирме отца. Но я вовремя включаю мозги. Один потерянный год не стоит того, чтобы предлагать взятку. Да еще и бросать тень на имя Митчелла подобными предложениями – просто верх безрассудства.

– До свидания, мистер О’Коннелл, – говорю я напоследок, затягивая шарф и вынимая из кармана перчатки. – Простите, если отвлекла вас от важных дел. Я должна была попытаться, потому что Митчелл так часто спасал мне жизнь, что я сбилась со счета. Он будет восхитительным врачом в один прекрасный день, я уверена в этом, а также в том, что университет только выиграет, приняв такого студента. Правда. Вот, пожалуй, теперь я сказала все, мистер О’Коннелл.