— Ты лгал мне, — бросил я ему с горечью. — Всю свою жизнь я думал, что ты предан моей матери.

— Не будь дебилом, — рявкнул он. — Ты знаешь, что твоя мать спала с Найлзом, мать его, Николаидесом.

Раньше я не понимал. Как мама вообще могла изменить отцу. Но теперь засомневался в своих мыслях. Могла ли она знать о шлюхах отца? Хотела ли причинить Эцио боль, какую он доставлял ей?

— Через сколько после свадьбы ты переспал с кем-то еще, кроме матери? — спросил я, мой тон был смертельно ледяным.

Отец сердито глянул на меня, а на его скулах заходили желваки. Я посмотрел на подушку рядом с ним. Мамину подушку. Чья наволочка была испачкана помадой Лиссы. Фотография мамы стояла на ночном столике, повернутая к кровати, будто даже после смерти она была наказана лицезреть измены отца.

— Не твое дело, — ответил Эцио, прерывая мои мысли.

Переведя взгляд на отца, я размял шею.

— Теперь мое.

Его ноздри раздулись от моих слов. Отец тоже уловил двойной смысл.

— Я все еще главный, — вскипел он. — Ты мой сын, но не должен забывать, кто построил эту империю с нуля.

Отец буквально посерел, мышечный тонус был уже не тем. Эцио превратился в разлагающийся мешок с костями. Удивительно, что его член все еще работал, учитывая, как давно он парализован. Отец стал жалким подобием человека, лежа в постели и будучи не в силах сделать ни черта, кроме как выслушивать, что я ему говорил.

— Ты уже не главный, — холодно ответил я. — Я теперь разгребаю твое дерьмо с тех пор, как в прошлом году произошел тот несчастный случай.

— Несчастный случай? Твоя мать пыталась убить меня, а ты называешь это несчастным случаем?

— Ты ее спровоцировал, — рявкнул я.

— Ты сошел с ума, мальчик.

Я снова размял шею, а потом снял пиджак и повесил на спинку инвалидного кресла. Эцио следил за моими движениями. Когда я расстегнул манжеты на рубашке, он прищурился.

— Собираешься избить старика? Да что ты за сын такой? — несмотря на ярость, сквозившую в словах, в его глазах мелькнул страх.

Я медленно закатал рукав до локтя. Мышцы на предплечьях напряглись, а вены буквально пульсировали от желания причинить боль.

— Ты же мой отец, — прошипел я. — Я никогда тебя не ударю.

Он немного расслабился, но продолжил наблюдать за моими действиями. Я тем временем не спеша закатал и второй рукав.

— Это моя империя, Костас. Я сделал имя семье Димитриу. Ты не можешь забыть об этом, — произнес он с фальшивой бравадой.

— А что случится после твоей смерти? — спросил я, уже зная ответ. — Правильно, все перейдет ко мне.

— К обоим моим сыновьям, — солгал он.

Теперь, когда алкоголь уже не играл в крови, я нашел утром время, чтобы проанализировать каждую грань своей жизни. По словам нашего семейного адвоката, я все еще числился единственным наследником всех отелей, состояния Димитриу… всего на свете.

— Раньше я считал, что в основе нашей семьи лежит верность, — я неодобрительно цокнул. — Но я ошибался. Это ложь. Ложь вплетена в каждый аспект нашей жизни, как чертовы змеи в саду, — я улыбнулся. — Пришло время отрезать голову самой большой гадюке в гнезде.

— Ты не посмеешь подойти ко мне с ножом, словно я одна из твоих жертв в подвале, — прорычал он. — Я хорошо тебя знаю, Костас. Если ты забыл, я твой отец. Мы совершенно одинаковые.

— Ты прав, — признал я. — Я не стану пускать тебе кровь, — я посмотрел на фотографию матери. — Но в одном ты ошибаешься. Я не похож на тебя. Может, ты и погубил маму, но над собой я насмехаться не дам, — я указал отцу на фото и зловеще улыбнулся. — Ты не смогла кое-что закончить, mamá. Я слышал твои предсмертные желания четко и ясно. И я не подведу тебя.

— Что за…

Отец замолк, когда я перегнулся через него и схватил мамину подушку, испачканную губной помадой другой женщины, а потом опустил ему на лицо. Все его попытки оттащить подушку, а потом и добраться до меня оказались тщетны. Я был чудовищем. Адский огнедышащий зверь. А он — лишь жалкая змея в траве, ожидавшая, когда ее растопчут. Я так и не отвел взгляда от фотографии матери, пока душил отца ее подушкой. Он должен был умереть еще тогда, когда она в него выстрелила. И мой долг — положить конец существованию этого вероломного ублюдка. Отец боролся дольше, чем я ожидал, учитывая его ослабленное состояние. Я мысленно отдал ему должное. Одно время я считал его самым могущественным человеком в мире. Я смотрел на него снизу-вверх, черт побери. И восхищался тем, как он ухаживал за мамой и любил ее.

Ложь.

Все было ложью.

Может, мое сердце и оказалось разбито, когда mamá покончила с собой, но она раскрыла мне глаза. Потянула на себя завесу обмана, накинутую на голову отцом. Заставила понять, что в жизни есть нечто большее, чем деньги и хаос.

Любовь.

Она хотела, чтобы я понял: любовь важнее так называемой верности.