— Нет, никогда, — звучит его мгновенный, почти рефлекторный ответ.

Бадди, как на подхвате, лает в знак согласия. Глупый пёс всегда встаёт на сторону папы в этом вопросе.

— Похоже, мои планы по обзаведению потомством придётся отложить до колледжа, — вздыхаю я с наигранной тоской.

Если честно, я не представляю, что бы я делала с парнем, будь он у меня. Вся моя жизнь прошла в школе для девочек, а единственные юноши, которых я знала, были сыновьями соседей. Меня никто никогда не целовал. Уж точно ничего дальше этого не происходило.

Папа хрипло ворчит, а мама тихо смеётся. Сегодня она кажется немного более похожей на себя — ту, что я почти забыла. Она улыбается в ответ на наши шутки, а по дороге даже подпевала старым песням с диска. Я не видела папу таким счастливым уже целую вечность. Однажды я помогу маме вспомнить, что мы — её семья. Что мы нуждаемся в ней. Она снова будет смеяться, улыбаться и любить нас так же сильно, как мы любим её.

И папа снова сможет быть счастливым. По-настоящему.

Рид Джеймисон держится молодцом, но я видела его в самые тёмные минуты. Видела, как он рыдал, содрогаясь всем телом, как раненый зверь. Это разбивало мне сердце на тысячу осколков. Когда умер Дрю, я плакала. Но когда заплакал мой отец, мне показалось, что мир потерял последнюю опору.

Мама всегда была грустной. Отстранённой. Потерянной. Мы с Дрю всегда чувствовали себя для неё обузой. А когда его не стало, она просто рассыпалась в прах, и не осталось никакой надежды, что из этих обломков можно собрать что-то целое. Папа, кажется, этой надежды не теряет. И я цепляюсь за неё вместе с ним.

Я дала себе клятву — всегда быть его помощницей. Его лучшим другом. Его маленькой девочкой. Я буду хорошо учиться, буду вести себя безупречно и никогда не стану спорить по пустякам. Папа сделал для нашей семьи так много. Это самое малое, что я могу сделать для него.

— Не ешьте белые ягоды, — в миллионный раз напоминаю я всем в салоне.

Бадди рявкает в знак солидарности.

Папа подмигивает мне в зеркало. — Сохраним их для твоего деревенского ухажёра.

Я с головой погружаюсь в один из своих любовных романов, когда фургон внезапно начинает сбавлять ход.

— Вот чёрт. Это большое, — срывается у папы раздражённое восклицание, и мы останавливаемся перед огромным поваленным деревом, перегородившим дорогу.

— Я рада, что мы остановились, — говорит мама своим отстранённым, ледяным голосом, который я знаю слишком хорошо. — У меня начинает болеть голова.

От воспоминаний о прошлой ночи у меня к горлу подступает ком. Они занимались сексом. И это звучало не как любовь. В этом была какая-то злоба. Папа, казалось, был полон ярости. Мама не издала ни звука. Я слышала только тяжёлое, прерывистое дыхание, влажные шлепки и его глухое, звериное ворчание.

Весь фургон ходил ходуном и дребезжал. Мне было невыносимо стыдно. Да, я видела секс в кино, читала о нём в книгах, но слышать его так близко, чувствовать эти звуки всем телом — это было впервые.

Когда я поднимаю глаза, папа смотрит на меня. Снова. «Извини», — читаю я в его взгляде. Мне хочется крикнуть ему, что он не виноват в том, какая она стала, но он мне не поверит. Он, как и я, всё ещё верит, что однажды мы сможем её «починить».

— Ладно, Пип. Твоей маме нездоровится, так что мне нужна твоя пара рук, — говорит он сквозь стиснутые зубы, бросая на неё взгляд, полный немого укора.

Она остаётся невозмутимой и лишь пожимает плечами.

Проклиная что-то себе под нос, он распахивает дверь и выходит. Дверь захлопывается с таким грохотом, что я вздрагиваю до самых костей.

— Иди помоги отцу, пока у него не случился инфаркт, — произносит мама скучающим, равнодушным тоном.

* * *

— Жарко, — жалуюсь я, вытирая капли пота, стекающие с висков.

Папе тоже жарко — он уже давно скинул рубашку. И он зол. Последние три часа он вымещает свою злость на этом несчастном дереве. Я сбегала только затем, чтобы принести нам воды.

— Иди в фургон, к матери, — рявкает он, прежде чем пнуть ствол в порыве бессильной ярости.

Я вздрагиваю от внезапности этой вспышки. — Пап…

Он бросает на меня взгляд, полный огня. Обычно мой папа — это сама доброта и мягкость. Но сегодня, из-за маминого поведения, его лицо застыло в суровой, незнакомой маске. Мне нужно, чтобы она исчезла.

Я подбегаю к нему и обнимаю за талию, вжимаясь в его мокрый от пота бок. Сначала он напрягается, застывает, но потом, кажется, его тело смягчается под моим прикосновением. Сквозь ткань футболки я чувствую, как его пальцы бессознательно запутываются в моём хвосте. Его губы касаются макушки — беззвучное обещание, что всё будет хорошо.

Я верю ему.