В груди поднимается истерика, грозящая разорвать рёбра изнутри. Я давлюсь ею. Горячие, яростные слёзы застилают глаза. Я только что разрушил всё в мгновение ока. Потому что подумал, что это она… Сабрина. Я должен был понять. Должен был почувствовать разницу в каждом вздохе, в каждом движении. Моя проклятая жена никогда не отвечала на мои прикосновения с такой… податливой жаждой.
К горлу подступает жёлчная, кислая волна. Значит, моей дочери это понравилось. Она откликнулась.
Рычание вырывается из моей глотки, превращаясь в поток бессильной, яростной брани. Я, наверное, только что навсегда исковеркал её психику одним слепым, тупым движением во сне.
Я начинаю хлопать дверцами шкафчиков в поисках чего-нибудь крепкого. Мне нужно оцепенение. Мне нужно, чтобы мир расплылся, чтобы я мог придумать, как это исправить.
Я. Исправлю. Это.
Я должен. Это моя малышка. Моя Пип.
За стенами фургона бушует шторм, и он под стать урагану в моей голове. Всё гремит и скрипит. Моя дочь рыдает в соседней комнате — каждый её всхлип отдаётся во мне острой, режущей болью.
Не бойся, Пип. Я всё исправлю. Просто дай мне остыть. Дайте мне, блядь, остыть и придумать, как жить с этим.
Глухой, скрежещущий стон земли — вот единственное предупреждение перед тем, как мир проваливается у меня под ногами. Я оказываюсь в свободном падении. Плечо с размаху бьётся о потолок, прежде чем меня швыряет через всю комнату, как тряпичную куклу.
Хруст.
Разлом.
Раздирающий металл визг.
Пронзительный, испуганный лай Бадди.
Слишком много ужасных звуков, сливающихся в оглушительную какофонию, в которой я не могу ничего понять.
Тупые удары.
Поп. Поп. Поп.
Моя голова бьётся обо всё подряд, и в ней мелькает лишь одна обжигающе ясная мысль: «Спасибо, Боже, что Девон и её мать в спальне. Они вместе. Они в безопасности».
Это последнее, что я успеваю подумать, прежде чем мир гаснет.
Тьма.
Тьма.
И ощущение падения.
Кажется, я лечу прямиком в ад.
После того, что произошло, я его заслуживаю.
Но они… они, чёрт возьми, нет.
Крики.
Громкие, пронзительные, разрывающие тишину вопли.
Девон.
Она с Дрю на заднем дворе. По тому, как она кричит — не плачет, а именно кричит, будто пытаясь разбудить мёртвых, — я понимаю, что что-то ужасное. Я срываюсь с места, снося на бегу несколько рамок со стены, и мчусь вниз. Босые ноги шлёпают по холодному мрамору. Я на ходу впихиваю их в ботинки, не застёгивая, и вылетаю через створчатую дверь на задний двор. К опушке леса, где мы с Дрю когда-то построили домик на дереве.
Что, если она сломала руку?
Или, Боже упаси, шею?
От бега и страха в горле поднимается тошнота.
Первое желание — найти виноватого. Обвинить Сабрину. Я был погружён в бумаги, а она… она, наверное, дремлет. Да поможет мне Бог, если с Девон что-то случится…
Я нахожу её стоящей на поляне. Светлые волосы растрёпаны, лицо заплакано до ярко-красного пятна. Я бросаюсь к ней, заключаю в объятия, а потом начинаю осматривать с ног до головы, ища сломанные кости, кровь. Опускаюсь на колени, беру её маленькое личико в ладони.
— Где болит, Пип? Где ты ушиблась?
Она всхлипывает, сморщивается и, не говоря ни слова, показывает пальцем на домик на дереве.
Сердце замирает, превращаясь в ледышку.
— Это Дрю?
Она кивает, и по её щекам снова текут слёзы.
— Оставайся здесь, — приказываю я и лезу по скрипучей лестнице.
Снизу доносится только её безутешный плач.
Этот звук… он такой душераздирающий, что, кажется, навсегда врежется в память. Будет преследовать до самого гроба.
В висках пульсирует адская боль.
Крики.
Они не прекращаются, только усиливают головную боль, но именно они вытаскивают меня из тёмного оцепенения. Я рассеянно потираю лоб над правой бровью. Кожа там рассечена. Горячая, липкая кровь стекает по лицу, заливая глаз. Я прижимаю ладонь к ране, пытаясь сообразить, что произошло.
Я всё ещё в фургоне.
Но всё вокруг искорёжено, смято, перевёрнуто с ног на голову.
Фургон лежит на боку, а я нахожусь где-то между шкафами и плитой, вдоль стены.
— Девон, — хриплю я. — Сабрина.
Мой голос тонет в завывании ветра и рёве ливня, который до сих пор бьёт по останкам нашего дома на колёсах. Я стону, пытаясь подняться. Кажется, ничего не сломано. Просто голова раскалывается на части.
— Папа!
Этот крик — резкий, испуганный, живой — окончательно выдёргивает меня из шока. Он напоминает мне о том дне на поляне. И, как тогда, инстинкт заставляет меня броситься на поиски.
Её истеричные рыдания доносятся из спальни. Оттуда, где я оставил её… после всего.
Где ты засунул в неё палец…
Я стискиваю зубы, выгоняя эту мысль. Сейчас есть дела поважнее. Безопасность. Выживание.