Она хнычет.

— Потому что я знаю, что ты можешь быть плохой девочкой, но я чертовски хорошо знаю, что ни один другой мужчина никогда не трахал тебя так, как я могу трахнуть тебя. Как будто ты умираешь от желания, чтобы тебя трахнули.

У Зои отвисает челюсть.

— И потому что я знаю, что ты умирала от желания снова почувствовать мои руки на себе, и мои губы, пробующие тебя на вкус.

Она пристально смотрит на меня.

— Ты высокомерный сукин сын…

Я сокращаю расстояние между нами и крепко целую ее. Заставая ее врасплох, но через несколько секунд она отчаянно стонет мне в рот. Или, по крайней мере, так было до того момента, как она отстранилась и сильно ударила меня по лицу.

Я глухо рычу. Глаза Зои расширяются.

— Я… я не… тебе не следовало целовать…

Я поднимаю руку, все еще держа пояс с подвязками. Я улыбаюсь, и она пристально смотрит на меня. — Нет, блядь, смей….

Она кричит, когда я засовываю подвязку обратно ей между губ. Я хватаю ее за запястья, и прежде чем она понимает, что я делаю, я обматываю их короткой мягкой веревкой, которая была в кармане моей куртки.

— Ммфхх! Ммммммммммпф!

Ее глаза метают кинжалы, но я просто улыбаюсь в ответ, протягиваю руку и пристегиваю ее ремнем безопасности.

— Пора двигаться, lastachka, — ворчу я.

Я подхожу к водительскому месту и тянусь к двери. Но внезапно я останавливаюсь. Это похоже на то, как будто рациональное мышление наконец-то проявляется, заставляя меня застыть на месте.

Я имею в виду, что блять что я делаю? Это безумие. Одержим я ею или нет, но я буквально похищаю девушку с ее собственной чертовой свадьбы. И все же я знаю, что не остановлюсь. И я знаю, что, конечно, не верну ее обратно.

Я не могу остановиться с ней. Я слаб с ней; в ее власти, хотя она этого и не знает. И безумно это или нет, я не отступлю ни сейчас, ни когда-либо.

Я взял ее. Теперь она моя. Конец истории.

Я сажусь за руль "Шевелле", включаю двигатель и включаю передачу. А потом мы исчезаем

Зои

Я молчу, пока мы едем, ну, не только потому что у меня во рту застряла гребаная подвязка. Но я также не могу решить, сказала бы я что то или нет, даже если бы он не заткнул мне рот кляпом. Часть меня хочет, что я бы орала на него непристойности или кричала в окно о помощи. Другая часть решает, что я просто буду хранить полное молчание — как своего рода протест. Как будто я заставляю его молчать.

Я закатываю глаза при этой мысли. Нет, “молчаливое обращение” — это когда твой парень-придурок или забывает о годовщине или что-то в этом роде. Ты не можешь молча обращаться с парнем, который буквально похищает тебя со свадьбы.

Да, это может быть и свадьба, с которой я буквально мечтала, чтобы меня забрали. И мужчина, который меня заберет, может быть тем мужчиной, о котором я буквально фантазировала в течение трех недель. На первый взгляд, я должна задаться вопросом, почему я вообще злюсь на все это.

Мой язык скользит по мокрой подвязке, и мои запястья сгибаются под веревкой, связывающей их.

А, точно. Вот почему я злюсь. Это не похоже на то, что человек из моей фантазии и в моем сне прискакал на лошади, чтобы спасти меня, как рыцарь в сверкающих доспехах. Он чуть не вышиб дверь ногой, перекинул меня через плечо, как мешок с картошкой, и, вальсируя, вышел. Где он быстро связал меня и заткнул рот кляпом.

Это принцип. Ты не можешь просто… брать людей. Но когда я искоса бросаю взгляд на грубого, великолепного, татуированного русского бандита, сидящего рядом со мной, меня пробирает дрожь. Что-то подсказывает мне, что “ты не можешь” — это не та фраза, которую он часто слышит. Или вообще слышит.

Мои мысли кружатся, перебирая сотни различных схематичных сценариев того, куда он меня ведет. Я имею в виду, куда похитители забирают людей, которых они похищают? Сомнительный склад? На нижних ярусах какого-нибудь российского танкера?

Я хмурюсь. Есть небольшой шанс, что за последние три недели я посмотрела слишком много фильмов с участием русских гангстеров.

Но когда я смотрю в тонированные окна и понимаю, что мы на Лейкшор — драйв, где находятся одни из самых шикарных и дорогих жилых зданий в городе. Он дергает руль, и я ахаю, когда машина сворачивает в подземный гараж особенно потрясающей высотки из стекла и стали. Камердинер улыбается и подходит к машине, но Лев только хмыкает и качает головой, проезжая мимо будки.

Мы спускаемся на нижний уровень, а затем на стоянку, где Лев глушит двигатель. А потом наступает тишина. Он молча выходит, подходит ко мне и открывает мою дверь. Мой пульс учащается, когда он осторожно вытаскивает меня из машины. На секунду я задумываюсь, не собирается ли он снова перекинуть меня через плечо.