Он долго молчит, его взгляд встречается с моим, словно он пытается понять, «могу ли я открыться ей». Затем он медленно выдыхает, и напряжение в его теле ослабевает лишь на мгновение.

— Я пытаюсь, — бормочет он тихо в темноте. — Я просто не знаю, смогу ли я.

Это самое близкое к уязвимости, что я когда-либо слышал от него, и это вызывает во мне настоящий поток эмоций. Я прижимаюсь к нему, касаясь его груди мягким поцелуем, и на мгновение мы просто лежим вместе, вес его признания висит между нами.

Может быть, он никогда полностью не впустит меня. Может быть, Мал слишком сломлен, слишком поглощен своей тьмой, чтобы когда-нибудь действительно измениться. Но в этот момент, этого достаточно.

Сейчас, по крайней мере, я возьму то, что он мне дает.

И, может быть, может быть, это все, что мне нужно.

МАЛ

Моя рука сжимает руку Фреи сильнее, чем следовало бы, пока я веду её обратно к гостевому дому после этого дерьмового ужина с Киром, Иссаком и этим чёртовым Дэмианом. Но я не отпускаю. Не могу.

Внутри меня есть первобытное, собственническое желание, которого я никогда не испытывал к кому-либо ещё — не так, как это. Оно сжимает мою грудь каждый раз, когда я вижу, как она разговаривает с кем-то другим, смеётся с кем-то другим, касается кого-то другого.

Как Дэмиан.

Просто её брат.

Чёрт возьми, они не связаны кровью. Всё, что я вижу, это другой мужчина, пытающийся быть ближе к тому, что моё. И мысль о нём рядом с ней заставляет мою кровь кипеть.

Фрея смотрит на меня, её лицо спокойно в лунном свете, и на мгновение это собственническое чувство смягчается. Всего на мгновение.

Мне никогда не нужно было владеть кем-то — кем-то — раньше. Никогда не чувствовал необходимости заявлять права на кого-то так, как хочу заявить на неё. Она смотрит на меня с этими любопытными глазами, полными доверия, и это заставляет меня хотеть притянуть её ближе. Держать её здесь, прижатой ко мне, подальше от всех остальных.

Дэмиан. Кир. Ад. Весь этот чёртов мир.

Мы почти у двери гостевого дома, когда что-то маленькое и тёмное привлекает мой взгляд, вырезанное в боку дерева у тропинки. Мои шаги замедляются, а хватка на руке Фреи усиливается.

Я останавливаюсь.

— Что это? — спрашивает Фрея, поворачиваясь ко мне, её брови сдвинуты от беспокойства, а рука слегка касается моей руки.

Я качаю головой.

— Ничего, — бормочу я, подталкивая её к двери. Не хочу её пугать — не хочу признавать, что, по-моему, я только что увидел.

Но мне нужно быть уверенным. Мне нужно знать.

Я открываю дверь гостевого дома и провожаю её внутрь, прежде чем успеваю передумать.

— Вернусь через секунду.

Её глаза мечутся в замешательстве, но она не задаёт вопросов, просто кивает и идёт по коридору, а моё сердце бьётся всё быстрее с каждым её шагом.

Там. Это дерево.

Я приседаю, всматриваясь в грубую кору…

Что за чёрт.

Его больше нет. Не стёрлось. Не закрыто. Буквально только что его не было.

Мои брови сдвигаются.

Я точно знаю, что видел. Старая норвежская руна неопровержима для меня, и один её вид вызывает дрожь по спине, когда я снова смотрю на неё секунду спустя.

Фашистские нацисты, как Каспер, любят воровать символы, фразы и мифы, к которым они не имеют никакого отношения и не имеют права использовать. Я знаю, что свастика была индуистским, буддийским и джайинским символом мира в течение тысячелетия, пока Гитлер и его чёртовы приспешники не украли и не исказили её навсегда. Кельтский крест был искажён теми же нацистскими ублюдками годами ранее.

Но их любимый символ для кражи всегда был норвежским.

Черное солнце или чёрный солярный символ. Изображение Мьёльнира — молота бога грома, или валкнут. Даже эсесовская «двойная молния» — символ «боль» — была заимствована из совило, или солярного рунического круга. Вся эта символика использовалась для того, чтобы укрепить их искажённые взгляды на «арийское наследие».

Нацисты не принесли ничего на стол, кроме ненависти и страха. Каждая частица их воображения и идеологии была украдена и отравлена, чтобы соответствовать их мрачным фантазиям.

И единственный символ, который я вижу на этом дереве, — это тот, который знаю я.

Одал.

Это один из самых тёмных символов наследия, крови и превосходства, который Каспер набил на своей груди. Один, который он использовал, чтобы рисовать в грязи и на заборах, когда ходил на прогулки.

Один, который он использовал, чтобы вырезать на деревьях.

"Предупреждение", как он это назвал. — "Нечистым и порочным".

Холодный озноб пробегает по моему позвоночнику.

Я знаю, что видел минуту назад, когда Фрея и я проходили мимо.

Но теперь его нет.

Просто так.