Их тела лежат скомканные и безжизненные, разбросанные, как разбитые фарфоровые куклы, в лужах крови вокруг горящего, рушащегося дома, в котором я вырос. Моя мать и сестра обе обнажены и лежат лицом вниз, их руки связаны за спиной.

Пройдут годы, прежде чем я пойму, насколько ужасными были их последние моменты.

Все наши солдаты мертвы. Домработница тоже обнажена, связана, как моя мать и сестра. Садовник обезглавлен. Арнольд, наш дворецкий, вместе с остальными слугами — расстреляны у стены гаража.

Некоторое время в моей груди теплится надежда, что дядя Ларс выбрался, потому что я не могу найти его тело нигде.

Затем я понимаю, что это за обгоревшая, бесформенная штука, висящая на проволоке на почерневшем от огня флагштоке, и понимаю, насколько я действительно одинок.

Они все ушли.

Каждый из них.

Вкус их смерти задерживается на языке, как яд, горький и едкий. Когда я смотрю на ужасную бойню, я даю себе клятву: больше никогда не буду прятаться.

Я больше никогда не буду таким слабым.

Сцена меняется, как это всегда бывает. Тени удлиняются, тела исчезают, и я остаюсь один, тону в тишине. Всегда один.

Резко просыпаюсь, тело покрыто потом, сердце бешено колотится. Моя грудь тяжело вздымается, пока я пытаюсь успокоить дыхание, но знакомый прилив адреналина уже захватил меня. Сон задерживается, цепляясь за меня, как горький, удушливый дым.

Это всегда один и тот же кошмар. Всегда та ночь.

Я сажусь, проводя рукой по лицу, чтобы отогнать образы. За окном солнечный свет меркнет, отбрасывая длинные тени по комнате. Я все глубже и глубже погружаюсь в ночь, незаметно для себя переходя на ночной ритм.

Тьма кажется более естественной. Более… комфортной.

Но я знаю настоящую причину, по которой избегаю дневного света. Это из-за нее.

Фреи.

Ее имя крутится в голове, напоминая о том, насколько все это стало сложным.

Фрея Хольм — это Фрея Линдквист, дочь монстра, который уничтожил все, что я когда-либо знал. Кто сжег мой дом, изнасиловал мать и сестру, убил мою семью.

Это кровь, которая течет в жилах женщины, с которой я почти неразрывно связался.

И я не знаю, что будет дальше.

Дом кажется слишком тихим, пока я спускаюсь вниз. Сон начинает рассеиваться, пока иду по тихой дорожке обратно к главному дому. Но его остатки все еще цепляются за мою кожу, делая все более тяжелым.

Я нахожу Хану на кухне, сидящей с чашкой чая и листающей телефон. Она поднимает взгляд, когда я вхожу, ее острые глаза оценивают меня.

— Поздняя ночь? — спрашивает она, ее голос несет в себе тот самый оттенок, к которому я привык.

Я хмыкаю в ответ, беру кружку и ставлю ее под машину для эспрессо. Когда вода начинает пузыриться и выплескивать сладкий, сладкий кофеин, подношу кружку к губам и прислоняюсь к стойке, все еще пытаясь стряхнуть остатки кошмара.

— Итак…

Я медленно делаю глоток и затем поднимаю глаза на свою кузину.

— Да? — спрашиваю я, пытаясь звучать непринужденно и полностью проваливаюсь.

Она поднимает ухоженную, не впечатленную бровь, ее ястребиные глаза анализируют меня, пока она поправляет идеально прямой локон обесцвеченных волос за ухом.

— Что происходит между тобой и Фреей? — прямо спрашивает она.

Делаю еще один медленный глоток кофе, не встречая ее взгляда.

— Ничего.

— Мал, — вздыхает Хана, ставя чашку с легким звоном. — Я не глупая. Я отправила ее к тебе прошлой ночью.

Моя хватка на кружке усиливается, но я не отвечаю.

— И потом увидела, как она, шатаясь, вернулась в главный дом через полтора часа, выглядев так, будто ты только что избил ее. Но дело в том, — продолжает она резко, глядя на меня, — я знаю тебя, и не могу представить, чтобы ты избил женщину. Что означает… — она кашляет, усмехаясь. — Да.

— Я должен понимать, что означает это да?

Она закатывает глаза.

— Ради всего святого, Мал. Я знаю, что ты спишь с Фреей.

Я хмурюсь, глядя на нее.

— С чего ты это взяла?

Хана откидывается на стуле, смотря на меня, как на идиота.

— Не знаю, дурачок. То, что она вышла из твоего дома через полтора часа после того, как вошла, с расставленными ногами и в твоем худи вместо одежды, в которой пришла? То, что у нее было это выражение лица, будто ее только что трахнули…

— Господи, Хана, — хмурюсь я.

Она хихикает.

— Что более важно, я бы сказала, что у нее был слегка подавленный, грустный вид.

Боже, как я ненавижу это колющее чувство в груди, когда она говорит это.

— Хм, — отвечаю я.

— Именно. Хм, — бросает Хана. — Так что, черт возьми, произошло? Я не думаю, что ты ее ударил, но что-то произошло, чтобы она выглядела такой расстроенной.

Правда в том, что я не знаю, что произошло с Фреей прошлой ночью. В какой-то момент я почувствовал, что моё эмоциональное состояние достигло предела. Я был уверен, что это было так.