— Ты не тупая, Вера. Я думаю, что он большой засранец, и я бы хотел сбросить его с края обрыва, но я могу распознать, когда мужчина кого-то хочет. Джаред смотрел на тебя, как на закуску. Вкусную, аппетитную закуску. Бьюсь об заклад, он согласился на эту работу, думая, что это будет легкий путь к работе его мечты. Он, вероятно, не планировал хотеть тебя — не говоря уже о том, чтобы заботиться о тебе. И для протокола, это действительно чертовски раздражает меня, потому что мысль о том, что кто-то хочет получить то, что принадлежит мне, выводит меня из себя, черт возьми.

Я улыбнулась про себя, затем покачала головой.

— Это не первый раз, когда моя мать вмешивается подобным образом, знаешь ли…

Я зажмурила глаза, пытаясь заглушить воспоминания.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Хамильтон, в его голосе звучали опасные нотки.

— Семья, в которой она работала домработницей? Отец заставлял меня чувствовать себя неловко. Он смотрел на меня…

Хамильтон протянул руку и схватил меня за ногу.

— Что случилось?

— Она поощряла это. Мама посылала меня за вещами или просила передать ему сообщения, когда он был один в своем кабинете. Однажды я сказала ей, что он пялился на мою задницу, но она пожала плечами. Мне потребовалось время, чтобы понять, что она делает. Он был женат и более чем в два раза старше меня. Моя мать хотела, чтобы он флиртовал со мной, чтобы он давил на меня. Она сказала мне позволить этому случиться. Я думаю, она видела в этом возможность. Мне было семнадцать…

— Это действительно пиздец, Вера.

— Но он так ничего и не сделал, — быстро добавила я. — Я знаю, что Джаред не такой, но это кажется оппортунизмом2. Он из хорошей семьи. Я уверена, что она была слишком счастлива заставить нас проводить время вместе.

Хамильтон надолго замолчал, а я спокойно ела свою еду, обдумывая произошедшее.

— Ты знаешь, она всегда этого хотела. Джозеф — идеальный мужчина для моей матери. Я просто не знаю, позволит ли она мне когда-нибудь жить своей собственной жизнью. Она чувствует, что я ей обязана, как будто мое существование — это долг, который я никогда не смогу вернуть.

— Ты ни черта ей не должна, Лепесток, — прорычал Хамильтон. — Ты ни хрена ей не должна. Ясно? Блядь. Не могу поверить, что она так с тобой поступила.

— На самом деле она ничего не сделала; она просто поощряла его внимание. Он был безобидным.

Пока он не перестал им быть. Была одна ночь, когда он схватил меня за задницу и шептал грязные слова мне на ухо, называя меня дразнилкой. Если бы его жена не появилась и не постучала в дверь, я не хочу знать, что бы произошло. Называть весь этот опыт безобидным было, вероятно, не совсем здоровым способом взглянуть на него, но я всегда боролась с тем, чтобы увидеть более зловещие части мотивов моей матери.

— Она пыталась развести свою гребаную дочь. Разве ты не видишь, что в этом плохого? Он тебя трогал? Как его звали?

Я проглотила свой кусок, прежде чем наклониться над столом, чтобы поцеловать его в щеку.

— Он никогда не трогал меня, — солгала я. — Он просто смотрел. Он просто… медлил.

Косился. Облизывал губы. Ронял вещи на пол и просил меня поднять их.

— И твоя мать имеет гребаную наглость злиться на меня? — фыркнул Хамильтон. — Ее не волнует твое благополучие, ее волнуют деньги и ее имидж. Она мерзкая оппортунистка, Вера. Разве ты этого не видишь?

Мне всегда казалось странным, что мама готова принести меня в жертву, когда она сама была жертвой. Я часто задавалась вопросом, делала ли она это потому, что не знала ничего лучше, или потому, что ее мораль и жесткие взгляды на секс, девственность и ошибки имели серую зону, когда это было ей выгодно.

— Я не хочу об этом говорить, — отрезала я, вставая и кладя вилку в раковину.

Мои дрожащие пальцы едва могли удержать столовое серебро. В глубине души я знала, что Хамильтон был прав. Моя мать была настроена решительно. Тот факт, что она солгала о беременности и приложила столько усилий, чтобы скрыть это, был достаточным тому доказательством.

— Прости, если я тебя расстроил, просто я не понимаю твоей преданности ей.

Я повернулась и прислонилась к стойке. Скрестив руки на груди, я произнесла:

— Ты когда-нибудь любил кого-то разрушительного? Кого-то, с кем случилось что-то действительно дерьмовое. Кого-то, у кого была веская причина быть таким, каким он был. Тебя убивает наблюдать за тем, как они разрушают свою жизнь, но ты понимаешь это. Ты видел их травмы воочию. Ты обнимал их в самые уязвимые моменты. Ты страдал, потому что страдали они.

Хамильтон уставился на меня, его глаза были полны эмоций, но выражение лица оставалось отсутствующим.

— Да. Страдал.

Я хотела узнать о человеке, которого Хамильтон любил и который был деструктивным, но не спросила. Вздохнув, я провела руками по юбке, прежде чем ответить. Как я могла объяснить Хамильтону свою мать? Для постороннего человека ее поведение не имело смысла.