— Слабый, потому что не взял то, что предназначалось мне. Традиция кровавых простыней у сицилийской мафии равняется как доказательству чистоты невесты, так и безжалостности мужа. И как ты думаешь, что это обо мне говорит? Ты полуголая лежишь в моей постели, беззащитная и принадлежащая мне, и вот - все еще нетронута, как и до нашей свадьбы.

— Никто не узнает. Я никому не скажу.

— Почему я должен тебе верить? У меня нет привычки доверять людям, особенно тем, которые меня ненавидят.

Я положила ладонь поверх пореза на его руке, чувствуя, как мышцы напрягаются под моим прикосновением. Заставь его хорошо к тебе относиться, заставь его полюбить тебя.

— Я тебя не ненавижу.

Он прищурился, но по большей части это была правда. Возненавидела, если бы он взял меня силой. Безусловно, я ненавидела то, что значил для меня брак с ним, но для настоящей ненависти я не знала его достаточно хорошо. Возможно, она придет со временем.

— И ты можешь доверять мне, потому что я твоя жена. Я не выбирала этот брак, но в моих же интересах извлечь из этой связи максимум. Предав твое доверие, я ничего не получу, но, показывая свою верность, получаю все.

Что-то мелькнуло в выражении его лица, возможно, уважение.

— Мужчины, ожидающие в гостиной - хищники. Они охотятся на слабых, и больше десяти лет ждали признаков слабости от меня. Увидев, они набросятся.

— Но твой отец…

— Если отец подумает, что я слишком слаб, чтобы контролировать Семью, он с удовольствием позволит им меня разорвать.

«Что это была за жизнь, когда тебе приходилось быть сильным все время, даже в кругу самых близких людей? У меня хотя бы были сестры и брат, даже в какой-то степени мать и люди вроде Валентины. В нашем мире женщинам прощалась слабость».

Взгляд Луки был напряженным. Может, это момент, когда он решит, что не стоило рисковать и возьмет меня? Но когда его взгляд наконец остановился на моем лице, тьма отступила.

— А что насчет Маттео?

— Я доверяю Маттео. Но он импульсивный. Он может лишить себя жизни, пытаясь защитить меня.

Было странно говорить с Лукой, с моим мужем, вот так, почти как если бы мы друг друга знали.

— Никто во мне не усомнится, — сказала я. — Я дам им то, что они хотят видеть.

Лука сел, и меня привлекла татуировка, затем его мышцы на груди и животе. Когда наши взгляды встретились, мои щеки пылали.

— Тебе следует надеть нечто большее, чем это жалкое подобие ночной рубашки, когда придут гарпии. Не хочу, чтобы они видели твое тело, особенно бедра. Пускай гадают, оставил ли я на тебе отметины, — произнес он и усмехнулся. — Но мы не можем скрыть от них твое лицо.

Он наклонился ко мне, протягивая руку к моему лицу. Я зажмурилась и вздрогнула.

— Ты уже во второй раз думаешь, что я собираюсь тебя ударить, — выдавил он низким голосом.

Мои глаза распахнулись.

— Я подумала, ты сказал… — Я замолчала.

— Что? Что все ожидают увидеть на твоем лице синяки после ночи со мной? Я не бью женщин.

Я вспомнила, как он остановил моего отца, когда тот пытался меня ударить. Он никогда не поднимал на меня руку. Мне было известно, что многие мужчины чикагского синдиката следовали странному своду правил. Ты не мог ударить человека в спину, но мог таким образом перерезать ему горло, например. Непонятно, что делало одно лучше другого. У Луки, казалось, были собственные правила. Раздавить чье-то горло голыми руками было приемлемо, бить свою жену - нет.

— Как я могу поверить, что ты можешь всех убедить, будто мы узаконили брачное соглашение, когда продолжаешь шарахаться от каждого моего прикосновения?

— Поверь, дерганье убедит всех еще больше. Если бы ты взял свое, шарахаться от прикосновений я бы не перестала. Чем сильнее я вздрагиваю, тем больше они убеждаются в том, какой ты монстр.

Лука усмехнулся.

— Думаю, ты можешь знать об игре власти больше, чем я ожидал.

Я пожала плечами.

— Мой отец - Консильери.

Он наклонил голову в знак признания, поднял руку и обхватил мое лицо.

— Я хотел сказать, что твое лицо не выглядит так, будто тебя целовали.

Мои глаза округлились.

— Я никогда…

Но, конечно, он это уже знал.

Наши губы столкнулись, я ладонями уперлась в его грудь, но не оттолкнула. Язык дразнил мои губы, требуя входа. Я сдалась и нерешительно коснулась его языка своим. Не зная, что делать, я посмотрела на Луку широко открытыми глазами, но он взял на себя инициативу, пока его язык и губы исследовали мой рот. Казалось странным допускать такого рода близость, но это не было неприятно. Я потеряла счет времени, он целовал требовательно и властно, держа теплую руку на моей щеке. Щетина, которая терлась о мою кожу, и губы вызывали не беспокойство, а дрожь. Когда он прижался ко мне, чувствовалась сдерживаемая сила. Наконец он отступил, его глаза потемнели от возбуждения, а я дрожала не только от страха.

Послышался настойчивый стук, Лука спустил ноги с кровати и встал. Я шумно вдохнула при виде выпуклости в его трусах. Он улыбнулся.