По гладкой коже Леоны пробежали мурашки, а очертания сосков напряглись под тонкой тканью лифчика. Мой член затвердел от дразнящего вида. Блядь. Я хотел ее, хотел обладать ею.

Я провел пальцами по ее груди, потом по краю лифчика. Это не было впечатляющим, ничего дорогого, сделанного из кружева или шелка, и все же она заставила его казаться самым сексуальным одеянием в мире.

Ее тело напряглось от моего прикосновения, но не от нетерпения. Я смотрел на ее лицо, на ее закрытые глаза, на то, как она прикусила нижнюю губу и ресницы затрепетали. Она нервничала и боялась. Я подумал, что заставило ее так чувствовать. Я определенно не давал ей повода бояться меня, что само по себе было удивительно. Я наклонился к ее уху.

— Ты когда-нибудь была с мужчиной?

Я знал ответ. Я был слишком хорош в чтении языка тела и людей в целом, чтобы не знать, но я хотел услышать. Я чертовски хотел, чтобы она призналась в этом.

Она вздрогнула и слегка покачала головой.

— Говори, — приказал я.

Ее ресницы затрепетали.

— Нет. Я не была с мужчиной.

Я поцеловал ее в шею.

— Значит, я буду твоим первым.

Мой член дернулся в нетерпении.

— Я не буду спать с тобой сегодня, Фабиано. — прошептала она.

Я выпрямился, ошеломлённый этими словами. Выражение ее лица выражало в основном решимость, но была и неуверенность.

— Я не привык ждать. Ни за что.

Она не отодвинулась от меня, ее спина все еще прижималась к моей груди, мои пальцы все еще были на ее груди. Она вздымалась от моего прикосновения. Один глубокий вдох, и она выпрямилась.

— Есть вещи, которых стоит ждать.

— И ты одна из них? — спросил я.

Она посмотрела в сторону городских огней. Ее ресницы снова затрепетали, но на этот раз, чтобы сдержать слезы.

— Понятия не имею.

Слова были такими тихими, что ветер почти унес их, прежде чем они достигли моих ушей.

На мгновение мне захотелось разрушить мир, сжечь все дотла. Я хотел пойти за ее отцом и увидеть, как жизнь медленно вытекает из его вен. Я хотел найти ее мать, перерезать ей горло, увидеть, как она брызжет собственной кровью. Эти эмоции были чужие, не из-за их жестокости или ярости, а потому, что они были от имени женщины. Когда я был моложе, у меня случались приступы покровительства по отношению к сестрам; до того, как они покинули меня и я стал тем, кем стал сегодня.

Я провел пальцами по ее ребрам, Затем обхватил руками живот. Она вздрогнула.

— Пойдем в дом, тебе холодно.

Она посмотрела на меня с любопытством и надеждой. Не найдя того, что искала, она медленно кивнула и позволила мне провести себя внутрь. Удивление вернулось к ее лицу, когда она осмотрела гостиную. Я провел большую часть своей жизни в роскоши, принимал ее как должное большую часть времени, пока она не была вырвана у меня. Но у нее никогда не было ничего подобного. Я притянул ее к себе, ее соски прижались к моим ребрам.

— Останься со мной на ночь.

Ее глаза расширились, затем она отчаянно тряхнула головой.

— Я же сказала, что не буду спать с тобой.

Не сегодня, но скоро. Леона все еще верила, что сможет ускользнуть от меня, но она была моей.

— Я знаю, — сказал я тихим голосом, затем скользнул руками по ее спине.

Она расслабилась, потом напряглась, словно вспоминая себя.

— Тогда почему? Зачем мне ночевать, если ничего не случится?

Черт, если бы я знал.

— Останься, — повторил я, на этот раз приказывая.

Она посмотрела на меня, испуганная по всем неправильным причинам.

— Хорошо, — выдохнула она, покорная и усталая.

У нее был долгий день. Работать на Арене Роджера было нелегко. Я поднял ее на руки. Она не протестовала, как будто поняла, что битва проиграна. Я понес ее к лестнице. Она прижалась щекой к моей груди и прошептала.

— Пожалуйста, не делай мне больно. Не думаю, что смогу с этим справиться.

Я остановился, поставив ногу на первую ступеньку, и посмотрел на ее янтарные кудри. Не так, люди обычно умоляли меня не причинять им боль, я мог сказать. Было бы проще, если бы это было так. Я не был уверен, что не могу причинить ей боль. Я тащил ее в мир, где то, к чему она стремилась, было еще менее достижимо, чем в безнадежной жизни, к которой она привыкла.

Ее дыхание выровнялось. Неужели она уснула? Ей не следовало этого делать в объятиях такого мужчины, как я. Ее доверие было глупым и совершенно необоснованным. Я поднялся по лестнице и вошел в спальню. Я никогда никого сюда не приводил.