Мэддокс жадно поглощал мое освобождение, ухмыляясь, его лицо блестело от моих соков. Я наблюдала за ним и продолжала тереться своей киской о его губы. Мне нравилось, как это было грязно, как неправильно. Это — Мэддокс — может стать моим спасением, или может стать грехопадением, которого так многие ждали.

Я все еще стояла на коленях над ним, моя грудь тяжело вздымалась.

Его губы и подбородок блестели.

— Видишь, я же говорил тебе, что заставлю тебя кончить сливками мне в рот.

— Ты понимаешь, что это звучит отвратительно, верно?

Но в глубине души я была ужасно возбуждена. Мэддокс под запретом, груб и дерзко свободен от условностей. Это должно было стать средством для достижения цели, но я не могла заставить себя испытать вину за наслаждением этим в то же время.

Мэддокс поднял голову и высунул язык. Провел его кончиком по моим складочкам, а затем взял одну из них в рот.

— Кто не любит сливки? Особенно, если это так же вкусно.

Я встала, футболка вновь упала мне на колени, скрывая наготу. Но мои ноги были липкими, а сердце все еще пульсировало от освобождения.

Мэддокс медленно сел.

— Ты не ответишь мне тем же?

Я приподняла бровь.

— Почему бы тебе не попросить кого-нибудь из девушек сделать это для тебя?

Несмотря на резкую нотку моих слов, мысль о том, что Мэддокс мог уединиться с другой девушкой, мне не пришлась по вкусу. Он принял сидячее положение, его джинсы были натянуты. Вспомнив пирсинг и его греховно сексуальное тело, я почувствовала, что должна встать на колени и сделать то, о чем он попросил, но моя гордость держала на месте. Он достал сигарету из пачки и поднялся на ноги с таким видом, будто ему было все равно. Пожав плечами, он неторопливо направился к двери.

— Как хочешь. Я знаю девушку, которая отсосет мне.

Горячий шар ярости вырос в моей груди.

— Если ты сделаешь это… — закипела я, не уверенная, чем я собиралась ему угрожать.

Мы не были парой, поэтому я не могла порвать с ним. Мы были всего лишь пленницей и похитителем, что делало ситуацию еще более нелепой. У меня не было ничего, чем я могла бы его шантажировать.

— Тогда что? — спросил Мэддокс, поворачиваясь с довольной ухмылкой, словно моя реакция была его планом.

Он обманом довел меня до эмоционального взрыва?

Я не могла ему поверить. С отвращением покачала головой.

— Мне все равно. Делай то, что должен. Мне все равно, что ты можешь позволить всем старушкам… — я хотела сказать что-нибудь грубое, чтобы соответствовать ему, но слова застряли у меня во рту. — … делать с тобой, что угодно. — я неубедительно закончила, и мое лицо вспыхнуло.

Улыбка Мэддокса стала шире, став такой самодовольной, что захотелось задушить его золотой цепочкой на шее.

— Делать со мной, что угодно? — эхом отозвался он, с зубастой и самодовольной улыбкой. — Отсосать мне член, вот что они сделали бы. Не можешь произнести эти слова, Белоснежка?

— В отличие от девушек, которых ты выбираешь для выполнения твоих приказов, у меня есть некоторый стиль.

— Ох, у тебя есть стиль и много высокомерия, чтобы соответствовать ему. Разве ты не чувствуешь себя лицемеркой, травя этих девушек, когда твоя киска все еще влажна от моего волшебного языка?

Он прав, но я не могла этого признать.

— Они сами выбрали такой образ жизни. Меня похитили. Ничто не является моим выбором.

— Оседлать мой рот своей киской, как чертово гонщица родео, было твоим выбором, принцесса. Твои сливки на моем языке доказательство этого.

Так же часто, как его грубость заводила меня, так же часто она раздражала.

— Эксперты называют это Стокгольмским Синдромом, — пробормотала я, ненавидя свои щеки за то, что они еще больше разгорелись, потому что я чувствовала себя пойманной.

Даже если бы я говорила себе, что это было частью плана привлечь Мэддокса на мою сторону, чтобы он помог мне сбежать, я слишком наслаждалась нашими физическими встречами, чтобы винить в этом стратегию. Я чувствовала себя распутной, сексуальной и непослушной так, как Джованни никогда не позволял. Я почувствовала себя свободной от оков, которые тяготили меня больше, чем я думала.

— Бред, Белоснежка. Не оскорбляй мой интеллект и уж точно не свой собственный чертов характер. Ты бы никогда не позволила какому-то дерьмовому синдрому определять твои действия. Сомневаюсь, что кто-то или что-то может заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. — он сделал паузу. — И ты хочешь меня. В твоей чопорной светской жизни тебе бы никогда не позволили вести себя непристойно с кем-то вроде меня, но теперь у тебя появился шанс, и ты жадно воспользовалась им своими идеально ухоженными ногтями.

Он прав. Я хотела его. В кои-то веки я почувствовала себя свободной от правил Фамильи. Это была зона беззакония. Что бы ни случилось, пока меня держали здесь, меня никогда не обвинят в этом.

Это трусость, нежелание рисковать жизнью, которой ты желаешь.

Его глаза прошлись по мне, заставляя вновь почувствовать жар.