— Я даже не знаю, зачем тебе это сказал.

— Потому что у тебя больше никого нет, ты достаточно доверяешь, чтобы делиться этим.

Я весь день просидела на подоконнике. Сначала я была удивлена, что Мэддокс не запер окно. Но вскоре поняла, почему побег через окно, помимо риска спрыгнуть со второго этажа, не был вариантом. Я заметила охранников, патрулирующих изгородь из проволоки, и у одного из них был ротвейлер на поводке. Он, вероятно, послал бы животное за мной, если бы я попыталась убежать. Вспомнив острые зубы Сатаны, я содрогнулась при мысли о том, что они сделают с моей плотью. Мы с ней заключили — по крайней мере, временный — мир, но я не слепа к той опасности, которую представляли собаки.

Я оглядела горизонт в поисках признаков того, что папа уже в пути. Я даже не была уверена, что именно ищу. Он, конечно, постарается как можно дольше держать свою атаку в секрете, чтобы застать байкеров врасплох. Я знала, что он искал меня, но, будучи не в состоянии связаться с ним или с кем-либо еще из семьи, я чувствовала, будто часть меня оторвана. Даже когда я находилась вдали от дома, у меня всегда был при себе телефон, чтобы связаться с ними, когда мне заблагорассудится. Теперь я чувствовала себя более одинокой, чем когда-либо в своей жизни.

Мэддокс вернулся домой после наступления темноты, растрепанный и злой.

— Что случилось? — спросила я, садясь в постели.

— Твой отец.

Он не стал вдаваться в подробности, просто исчез в ванной. Я не могла не улыбнуться.

Мэддокс вышел через десять минут и, не сказав больше ни слова, лег в кровать, но свет не выключил.

— Я говорила тебе, что мой отец не остановится ни перед чем, чтобы спасти меня, — сказала я, не в силах сдержать головокружение.

Мэддокс усмехнулся.

— Как ему удалось промыть тебе мозги, чтобы ты стала его самой большой поклонницей, несмотря на все его недостатки? Какой бы наркотик он тебе ни дал, он, должно быть, стоит миллионы.

— Он мой отец, конечно, я верю в него. И наркотик, который ты ищешь, это любовь.

Я внутренне съежилась от того, как глупо это прозвучало, но это было правдой. Папа не только баловал меня подарками и деньгами, он также баловал меня любовью и привязанностью.

— Меня сейчас стошнит. — Мэддокс развернулся, полностью глядя на меня. — Ну же, будь честна хоть на мгновение. Ты должна понять, что за человек твой отец. Только не говори, что тебе все равно.

— Я знаю, что он за человек. Все в моей семье связаны с мафией. И члены твоей семьи преступники, так что не говори мне, что в этом есть большая разница. Ты оправдываешь свои действия лояльностью к клубу и своей косухой, а члены моей семьи оправдывают это своей клятвой и верностью татуировке на груди.

Мэддокс покачал головой.

— Ты защищаешь Фамилью, даже если они смотрят на тебя сверху вниз. Однажды я стану президентом клуба, но ты всегда будешь всего лишь женой члена мафии. Твое слово никогда не будет иметь значения в мафии. И все же ты защищаешь правое дело. Ты не похожа на девушку, которая любит сидеть сложа руки и ничего не делать.

— Кто сказал, что я ничего не собираюсь делать?

— Ты не можешь управлять Фамильей, как твой отец.

— Мой брат станет Капо.

— Разве ты не злишься, что твой брат займёт должность босса, хотя ты старшая?

Иногда я представляла себе, что бы я сделала, если бы стала Капо, но никогда по-настоящему не считала это приемлемым вариантом.

— Разрешены ли девушки в вашем клубе?

— Конечно, разве ты их не видела?

Я закатила глаза.

— Не для развлечений и не для передачи из рук в руки. Я имею в виду, как члены клуба.

— Нет, это против правил.

— Значит, если бы у тебя была старшая сестра, она не смогла бы присоединиться к клубу?

Он нахмурился.

— Хорошо, и клуб, и мафия не допускают девушек. Но ты похожа на девушку, которая привыкла получать, желаемое. Должно быть, трудно быть на втором месте, и даже не это. Твое слово никогда ничего не будет значить в Фамилье. Если ты выйдешь замуж за какого-нибудь напыщенного итальянского гангстера, он поднимется в ранге Фамильи, а ты сможешь растить его детей и отсасывать ему, если он вернется домой после тяжелого рабочего дня.

— Отсасывать? — повторила я с отвращением, скривив губы в то время, как жар очень неловко поднимался по моему горлу.

Мэддокс очень явно провел языком по внутренней стороне щеки.

— Это отвратительно.

— Отсасывать или моя интерпретация этого?

— И то и другое, — пробормотала я.

— Только не говори, что ты ни разу не отсасывала этому бедному мудаку за два года отношений. Неудивительно, что он всегда выглядел таким измученным. Я бы тоже был таким, если бы не получал хорошего длинного минета в последние годы.

— Прекрати произносить это слово, — пробормотала я.