Мой самолет улетал утром, поэтому мне нужно было все успеть. Скрипнула дверь. Я повернулась, чтобы увидеть Финна, который просунул свою белокурую голову. Он с трепетом смотрел на чемодан. — Привет, что случилось? Хочешь, я включу для тебя еще один эпизод «Свинки Пеппер»?

Мама ушла на работу два часа назад, и у меня не было другого выхода, кроме как усадить Финна перед телевизором, чтобы я могла немного поработать. Он покачал головой и уставился на мой чемодан, который был завален одеждой. Я все еще намеревалась сложить их и рассортировать по категориям, но, скорее всего, в итоге просто бросила бы чемодан, чтобы покончить с этим.

— Т-т-ы вернешься к нам? — прошептал Финн. То, что он заикался в моем присутствии, показывало, насколько эта тема его беспокоит.

Я притянула его к себе. — Конечно, я вернусь. Почему ты спрашиваешь о чем-то подобном?

— Имоджен ушла, а мой о-о-о-отец никогда не хотел меня.

Мои глаза горели. — О, Финн. Имоджен застряла в Нью-Йорке, и ей нужна моя помощь, чтобы вернуться к тебе, вот почему я уезжаю, и ты знаешь, что я не могу долго быть без моей маленького жучка. — Я обняла его очень крепко и поцеловала в щеку. — Я буду часто звонить тебе, хорошо? И не успеешь ты оглянуться, как я вернусь с Имоджен.

Очень надеялась, что это правда. Я не любила лгать Финну, даже если это было сделано для его утешения. Я даже не была уверена, хочет ли Имоджен, чтобы ее нашли, и если да, то захочет ли она вообще вернуться в Дублин? Она никогда не принимала свою роль матери, и хотя пыталась проводить время с Финном, она всегда была для него скорее сестрой. Будет ли она переживать, если я скажу ей, что он скучает по ней? Скорее всего, она не поверит мне, чтобы защитить себя и свое видение будущего.

Иногда это меня очень злило, но потом я вспоминала, какой счастливой выглядела Имоджен перед отъездом в Нью-Йорк.

— Ты поможешь мне рассортировать носки? Я не могу сделать это одна.

Финн отстранился, провел рукавом по носу и кивнул. Он любил помогать мне по хозяйству, и это всегда был хороший способ отвлечь его, когда он был грустным или расстроенным. Зажав язык между губами в полной сосредоточенности, он начал складывать носки и колготки в один угол чемодана. Слезы жгли мне глаза. Это было лишь кратковременное прощание, но мне все равно было необъяснимо грустно.

Мое сердцебиение участилось, когда самолет приземлился в аэропорту Кеннеди. Я впервые оказалась так далеко от дома. Все было незнакомым, даже запах. Я назвала таксисту адрес Гулливера, удивившись его украшенной приборной панели. Она выглядела как святыня из болливудского фильма. Таксисты в Дублине иногда украшали свои машины, но я никогда не видела ничего подобного. Я не могла отделаться от мысли, что при аварии одна из деталей разлетится и ударит меня.

Когда я наконец отвела взгляд от разноцветных божеств, мое дыхание застряло в горле от огромных размеров города. Небоскребы возвышались над нами, загораживая мне вид на голубое небо и отбрасывая тени на тротуары. Такси остановилось прямо перед старой церковью, которая выглядела совершенно неуместно в окружении небоскребов.

Я заплатила ему, не обращая внимания на его прищуренный взгляд, когда дала чаевые в один доллар, и вышла, закинув рюкзак на плечо. В темноте церковь выглядела мрачной, почти предчувствующей, но фасад из коричневого камня и каменная дорожка, сглаженная тысячами шагов, напомнили мне о родном городе больше, чем все остальное в этом слишком большом городе.

Открыв ворота, я обошла здание, ища что-нибудь похожее на вход. Гудки и крики заставили меня подпрыгнуть. Дублин, конечно, не был тихим городом, но Нью-Йорк стал настоящим ударом для моей нервной системы.

Я нашла небольшой дом, примыкающий к церкви с колоколом и табличкой с фамилией Гулливера внизу: Киллин. Не была уверена, почему, увидев эту фамилию, я удивилась. Мы были одной семьей, но я так давно его не видела. Примет ли он меня или прогонит?

Я позвонила в звонок. После некоторого шарканья за дверью она, наконец, открылась. Я не сразу узнала своего дядю. За много лет, прошедших с тех пор, как я видела его в последний раз, он набрал около двадцати килограммов, его линия роста волос уменьшилась, но у него были такие же огненно-рыжие волосы, как и у меня. Его брови сжались, а глаза расширились от узнавания. — Эйслинн?

Я кивнула и неловко улыбнулась. — Это я. — Я никогда не ссорилась с ним. Даже если мама злилась на него, а он на нее, это не означало, что мы не могли поладить.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, не обязательно в отвергающей манере, но меня еще не пригласили внутрь. Он был одет в простую белую футболку, черные брюки и удобные тапочки.

— Разве племянница не может приехать навестить своего единственного дядю?

Он покачал головой. — Ложь — это грех, Эйслинн. Тебе стоит помнить об этом, даже если твоя мать живет грешной жизнью.

Во мне поднялся гнев. — Мама всю жизнь тяжело работала и смогла одна вырастить двоих детей.