От холодного дыхания воспоминаний по моему телу проносятся мурашки. Я оглядываюсь на гардеробную, где на верхней полке стоит коробка. Я долгие годы отказывался в нее заглядывать, но, возможно, неожиданно испытанное мною влечение вкупе с моим актом возмездия, это знак, что я начал исцеляться и двигаться дальше.

Я пробираюсь в гардеробную, и у меня внутри все сжимается, напоминая о том, что каждый предмет в этой коробке олицетворяет собой маленький кусочек моей боли, и всё это распотрошить, заново пережить эти воспоминания, будет все равно что сломать мне ребра и вырвать сердце.

Но десять лет — долгий срок, чтобы выносить такую неослабевающую боль. Вместо нескончаемой череды их безжизненных лиц, мне нужно услышать смех и вспомнить, каково это — любить кого-то больше самого себя. После того, как я спас маленькую девочку от непостижимых ужасов, мне нужно вспомнить, почему. Почему, даже ценой собственной души, мне было важно вытащить ее из клетки и вернуть матери.

Только Изабелла может помочь мне это вспомнить.

Стараясь ничего не уронить, я дрожащими руками снимаю с полки коробку. Прежде, чем заглянуть внутрь, я выхожу из гардеробной и ставлю коробку на пол своей спальни. Отхлебнув большой глоток пива, я делаю слабую попытку успокоить нервы и вытираю рукой рот. Эту часть своей жизни я скрываю ото всех. От паствы. От отца Руиса. От епископа Макдоннелла. После случившегося я сменил имя и, по сути, покончил со своей прежней жизнью, полностью исчезнув. И ни разу об этом не пожалел. Насколько я знаю, никто не потрудился меня найти. Даже мой собственный отец.

Все как будто забыли о трагедии, которая расползается во мне, словно рак.

Ко мне на колени прыгает Филипп и устраивается у меня на ногах, будто знает, что мне понадобится утешение. С печальной улыбкой я почесываю его за ухом и вздыхаю.

— Держу пари, ты скучаешь по тому, как она гладила тебя за ушами, да, приятель?

Наконец, я склоняюсь над Филиппом и бросаю взгляд внутрь коробки на плюшевого мишку, лежащего на стопке фотографий, бумаг и всего остального. При первом же приступе слез я захлопываю крышку, отгоняя вмиг нахлынувшие воспоминания о том, как моя дочь лежала в постели со своим плюшевым мишкой. Моё сознание борется с этим образом, вой сирен требует вернуть коробку на полку, но я не стану. Я не могу вечно откладывать воспоминания о них в долгий ящик, поэтому снова открываю ее, и меня уносит ураган боли.

— Папа? Думаешь, Бог на меня злится? — Изабелла прижимает к себе плюшевого мишку, пока я укладываю ее спать.

— С чего ему на тебя злиться, детка?

— Потому что он сделал так, то я заболела раком.

Мне трудно сдержать слезы, но я стараюсь ради нее, потому что не хочу, чтобы она уловила в моих словах хоть каплю сомнений.

— Думаю, он сделал это, потому как знал, что ты сильная и сможешь его победить. И ты это сделала.

— А что, если он вернется? Что если в следующий раз я его не одолею? Значит ли это, что Бог меня ненавидит?

— Нет, милая.

Я не говорю ей, что это всё оттого, что Бог ненавидит меня. За все ошибки, которые я совершил. За всех людей, которым я причинил боль. Это моё наказание, а не ее.

Сквозь пелену слез я сажаю медведя рядом с коробкой и достаю из нее книгу. «Маленький принц». Внутри торчит закладка, и я раскрываю книгу на одной из моих любимых цитат: «Самые красивые вещи в мире нельзя увидеть или потрогать, их чувствуют сердцем».

По моим щекам текут слёзы, сердце так переполнено болью, что кажется, будто оно вот-вот прорвется сквозь грудную клетку. Я откладываю книгу в сторону и беру в руки стопку фотографий: вот Вэл крепко обнимает Изабеллу, стоя перед океаном; вот мы втроем в Диснейленде. Белле тогда было всего три года, и, несмотря на вновь подступившие слёзы, ее ушки Минни Маус вызывают у меня улыбку. Я вытираю глаза тыльной стороной ладони и перехожу к следующей фотографии: Изабелла сидит на кухонном полу с тюбиком любимой губной помады ее матери, перемазав ею себя и свою куклу. Я не могу сдержать смеха при воспоминании о том, как сильно Вэл хотела на нее рассердиться, но никак не могла перестать хохотать.