— Тем, кто отказывается убраться из моей жизни. Не скажу, что мы с ним встречались, потому что не думаю, что мы когда-либо встречались. Даже когда он казался мне в некоторой мере привлекательным.

— Вы пытались добиться судебного запрета?

— А что толку, если никто не потрудился привести его в исполнение?

— И переехать Вы не можете, — я не утруждаю себя объяснением причины, по которой догадываюсь, что она не может этого сделать, и рискую показаться чёрствым.

— Я не оставлю бабушку с ним в одном городе. А она слишком больна для переездов.

— Похоже, я перебрал все свои обычные рекомендации для подобных ситуаций. Я знаю одну женщину, которая нашла убежище в приюте для женщин, подвергшихся насилию.

— У меня хорошая квартира. Мое личное святилище. Это несправедливо, что я должна оттуда уйти и прятаться в приюте с кучей других женщин и детей, — фыркнув, она поворачивается ко мне лицом. — Я считаю себя сильным человеком, но он меня измучил. До такой степени, что, похоже, мой единственный вариант — это спровоцировать его нападение, и тогда я смогу назвать все это самообороной. Но Вы говорите, что, если я это сделаю, то моя душа обречена. Если я спровоцирую его таким образом.

— А Вы пробовали говорить…

— С психотерапевтом? С офицером полиции? С адвокатом? — скрестив руки на груди, она прислоняется к оконной раме, такая мучительно красивая во всем своем отчаянии. — Все они предложили мне такие же варианты.

Айви проводит ладонью по лицу, и тут я замечаю, что она плачет.

Наклонившись вперед, я в утешение касаюсь руки Айви, и поражаюсь нежностью и теплом ее кожи.

Повернувшись ко мне, она снова вытирает полные слез глаза, а затем опускает взгляд на наши сомкнутые руки.

Обычно я стараюсь воздерживаться от ненужных прикосновений, разве что для утешения или, когда благословляю после службы прихожан. Но сейчас ловлю себя на том, что не столько пытаюсь успокоить ее мысли, сколько изучаю собственную реакцию. На какую-то долю секунды я представляю, как эти нежные руки обхватывают мою спину, ногти впиваются мне в кожу, и потрясённый такой яркой фантазией, немедленно отпускаю ее ладонь.

Откашлявшись, я выпрямляюсь в кресле.

— Я посмотрю, что можно сделать.

Айви наклоняет голову и, поймав мой взгляд, подходит ближе, неуютно близко, пробуждая во мне тревогу. Опустившись передо мной на колени, она берет мою руку и, не сводя с меня глаз, прижимается своими блестящими красными губами к костяшкам моих пальцев.

— Благодарю Вас, святой отец.

Я даже не осознаю, что сжал в кулак другую руку, пока не замечаю, как явно уловив мое беспокойство, Айви быстро отводит взгляд в сторону, и ее губы растягиваются в улыбке. Все мышцы в моем теле напрягаются, кровь устремляется туда, куда не должна, и я заставляю себя подумать о чем-то другом. О трупе, который вчера вечером выбросил в отстойник, об оставленной на сегодня канцелярской работе, о ничем не примечательном бейсбольном матче, что смотрел два дня назад. Ничто из этого не может отвлечь меня от завладевших мною давно подавляемых инстинктов. Ее запах, отчетливо женский и сладкий, обволакивает мои чувства, словно удавка — благоразумие. Резко сглотнув, я слегка отодвигаю кресло, чтобы немого увеличить расстояние между нами и прояснить, что будь это чем угодно, не важно, происходит оно у меня в голове или действительно разыгрывается перед глазами, этого по любому никогда не случится.

Айви опирается ладонью на мое бедро, чтобы встать, и я снова оказываюсь в вихре непрошенных фантазий о том, как эта женщина сидит верхом у меня на коленях, ее задранная юбка, ниспадает волнами по моим ногам, а она объезжает меня прямо здесь, в этом кресле.

— Не буду больше отнимать у Вас время. Спасибо за то, что выслушали, — ее взгляд вниз и последующая улыбка подтверждают то, что мне и так уже известно — все мое тело напряжено, мышцы сжимают в убийственном захвате мои лёгкие, и мне становится нечем дышать.

Я довольно молодой священник, и мне частенько приходится ловить на себе кокетливые женские взгляды и слышать неуместные замечания, но от этого мое тело редко выходит из-под контроля. Ничего из сказанного ею, не объясняет моей внезапной неспособности взять себя в руки, но в этом-то и вся прелесть таких женщин, как Айви. В них есть нечто такое, что заставляет мужчину или, раз уж на то пошло, священника задуматься, как бы липли эти локоны, за которые так и хочется дёрнуть, к ее мокрому от пота лицу.

По-прежнему напряженный, я смотрю, как она не спеша выходит из моего кабинета, и лишь после того, как за ней закрывается дверь, осмеливаюсь взглянуть вниз, и тут же вижу источник ее веселья. Мои брюки топорщатся так, что под ними спокойно укроется целая деревня.

Уже очень давно женщина не лишала меня самообладания подобным образом; по моей спине дрожью проносится мучительная мысль, и меня настигает пугающая реальность.

Айви — это проникший мне в кровь яд.