— Нет. Тебе тоже не было. Остальные просто замедлили шаг, чтобы рассмотреть кровь на дороге.

А крови на самом деле было много. Богатая кровь. Если отрубить голову Чарли, то можно даже сказать, что голубая кровь. Лицо Аманды и искорёженное трещинами лобовое стекло проплывали передо мной, пока я под кайфом сидела на заднем сиденье её машины. Она казалась мне персонажем из мультфильма, который мог протискивать свою голову в щель в стене и вытаскивать её обратно, превратив своё лицо в карикатуру. Я положила руку на её попку и, лаская, произнесла:

— Упругая и сладкая, детка. Упругая и сладкая. С тобой всё будет в порядке.

— Ты же не собираешься расплакаться? — скептически произнёс Джек. — Тебе не разрешено иметь проблемы, мисс Сладкие Сиськи. Поэтому извини.

Я не знала, что с Джеком было не так. Что-то, вероятно, случилось в его мире, потому что он был раздражительным и защищался, но мне было насрать. Мысль о том, что всем было наплевать на смерть Аманды даже после того, как об этом написали во всех газетах, а её родители не пускали людей на похороны, тяготила моё сердце. Он был прав. Всем было наплевать на неё.

Но разве можно заставить людей заботиться о чём-нибудь? Аманда Вестин погибла из-за ДТП, сев пьяной за руль, потому что её водитель сбежал, будучи сыном какого-то графа где-то в захолустье Европы. Да, была масса репортёрских машин, цветы на похороны присылали из Индии, но как я должна была заставить их переживать? Как могла сказать им, кем она была? Рассказать о том, что она заставляла меня смеяться, когда мне было грустно? Что она любила своих собак? И отдавала мне последнюю дозу кокаина, когда я в этом нуждалась? Или о том, что она всегда была готова трахнуться со мной, когда я этого просила?

— Она была хорошим человеком, — произнесла я. — Одной из лучших.

— Конечно, — Джек пожал плечами.

Маленький комок тревоги в моей груди перерос во что-то большее. В то, что не имело границ. Во что-то большее, чем я. Шире, чем могла выдержать моя грудь, и у этого чего-то была своя сила.

Именно эта сила внутри меня, а не я оттолкнула поднос. Пнуть его доставило мне удовольствие, потому что внутри меня появилось некое пространство: уголок, в котором не было этой тревоги. Я оттолкнула и поднос Джека тоже. Смахнула рукой всё, что там было, и отбросила подставку с солонкой и перечницей, а потом залезла на стол. Когда я прыгнула со стола, эти ублюдки уже пришли, чтобы поймать меня. Берни, старый добрый Берни, был намерен не дать мне упасть, а Френсис уже доставала из кармана шприц.

Я проснулась, будучи привязанной к кровати. Эллиот сидел возле меня и делал какие-то записи в моей больничной карте.

— О Боже, — произнесла я, попытавшись прикрыть глаза руками, но у меня ничего не вышло.

Эллиот встал и выключил светильник, висевший над моей головой и отбрасывавший мягкий свет на фотографию Снежка на моём столике.

— Какие-нибудь мышцы болят? Слабость чувствуешь?

— Что вы мне дали? Я не могу ничего почувствовать.

— Обещаешь не бросаться на меня?

— Блядь. Вы теперь меня не выпустите. Я здесь застряну. Зачем я это сделала? — моё лицо исказила гримаса. Я собиралась расплакаться прямо перед Эллиотом, даже осознавая, что каждая слеза становилась ещё одним гвоздём в гроб моего здравомыслия. Он освободил мою правую руку, и я прикрыла ею лицо.

— Я консультант и не выдаю тебе таблетки. Могу только предложить. Но ты выглядишь так, будто спала дольше, чем нужно, но недостаточно крепко, — ответил он.

— Что?

Он рассмеялся.

— Прости. Уже поздно. Моё чувство юмора умирает, когда я устаю, — он высвободил мою левую руку и переместился к изножью кровати.

— Рада, что оно у вас вообще есть, хоть и странное.

Он улыбнулся и начал расстёгивать мою лодыжку.

— Я выпишу что-нибудь вместо «Паксила»^[15].

Он освободил обе мои лодыжки, и я уселась на кровати. Окружающий меня мир слегка вращался, и я ухватилась за край. Комната остановилась.

— Вы собираетесь меня отпустить? — спросила я.

— Мне предстоит понаблюдать за тобой ещё один день. Ты хочешь уйти?

— Пожалуй, да.

Он уселся рядом со мной.

— Дикон Брюс, по его собственным словам, наткнулся на нож сам.

— Он что?

— Вероятно, упал на него дважды.

Любая расслабленность от таблеток мгновенно испарилась, словно я скинула её с себя так, как змеи сбрасывали кожу.

— Он защищает меня.

— Окружной прокурор тоже не верит ему. Но, в конце концов, возбудить дело будет сложно. Ты везучая, — его изумрудные глаза смотрели на меня, будто видели насквозь. — Не похоже, что тебе стало легче.

— Мне лучше.

— Не начинай пока собирать вещи. Ладно?