Костя не представлял, какой Савелий в гневе. Все в деревне знали старика как добродушного, немного сумасшедшего и часто пьяного. Поворчать тот любил, это правда.

Костя переоделся и пришел в комнату.

Обставлено жилье было скромно, да старику много и не надо. Костя направился к мольберту, и под ногами зазвенели пустые бутылки. Он осуждающе покачал головой, уселся на табурет и скрестил руки на груди.

– И?

Савелий, кряхтя, доковылял до изъеденного молью дивана.

– Рисуй, баламошка.

– Не буду, – помотал головой Костя. – Никакой я не бала… бла… балабла… мошка!

– Дурачок то значит, – просветил его Савелий и пригрозил кулаком.

– Все равно не поступлю, – был ответом аргумент.

– А это что ж… конец света будет? Разлюбишь дело свое? Бросишь его?

Костя открыл рот, но Савелий не закончил:

– Я вот… пить начал-то, чтоб больше не рисовать. Не могу. Артрит все пальцы скрючил. А еще она… – Посмотрел на стену, где среди вздутых обоев выделялся портрет женщины – молодой, улыбчивой, светловолосой. – Жена мне говорит будто: рисуй, Сева, это твое призвание. А я нашел, чем ее утешить – тебя нашел. Нет детей у нас с ней, но ты… – Савелий почесал пушистые брови. Костя видел, как сверкнули слезы в глазах старика. – Ты как сын мне, Константин. Так что будь добр, следуй призванию.

Костя растерялся. Савелий редко откровенничал, и не к спеху было, они обсуждали то технику, то анатомию, то историю живописи. О судьбе своего учителя Костя знал мало. Но ему нравилось, что Савелий звал его Константином. Как взрослого, равного себе художника.

– Только если пить бросите, – наконец выдавил сквозь ком в горле.

– Ну ты!..

– Договорились? – не унимался Костя. – А я вас в Москву перевезу, как устроюсь. Может, и закодировать получится…

– Нет. – Савелий накрутил на кулак свою бороду. – Поздно мне. И в Москву ехать, и кодироваться… Все потерял я. Все. Но! Не позволю и тебе потерять. Вот говорят: делай ради брата, ради семьи… Тьфу! Ради себя сделай. Ради будущего, в котором у тебя будет и семья, и любовь. Главное, будет муза. Та, что в равной степени с призванием станет твоим смыслом. Бывает так… – Савелий снова посмотрел на портрет жены. – Бывает.

Осень, 2016. Москва

Вдали гремел гром. Небо затянуло тучами. На скулы упали первые капли. Скоро дождь, а идти до холма тридцать минут. Логичнее было бы вызвать такси – я даже телефон повертел в руках, всерьез раздумывая.

Но каждая поездка на машине – испытание. Одно дело, когда я был в бегах и денег хватало только на попутку, а ехать надо – куда-нибудь, как-нибудь. Но сейчас я выберу промокнуть.

Из наушников звучала «Livin’ On A Prayer»: думал отвлечься на любимые песни, но погрузился в приятно-болезненные воспоминания – на концерте мы танцевали медленный, не подходящий к ритму танец… Яна. Она вспомнилась первее, чем Дима, но группа Bon Jovi всегда ассоциировалась с братом. Странно.

Испытывая смешанные чувства, я не позволил им одержать верх и переключил песню.

Я не нужен ей так, как она нужна мне.

Я должен сказать ей, что люблю ее^[28].

Старик Джон, ты это зачем? Я убрал наушники в карман и поднял воротник пальто. Никакой музыки. Буду слушать завывание ветра и монотонный звук двигателя…

Я обернулся. Позади ехала черная тонированная машина. Нахмурив брови, я ускорил шаг. Автомобиль тоже набрал скорость, но не обогнал меня. Черт. Я слишком мнительный? Наверное, да. Я же ясно дал понять, что не вернусь в «Пейнт». Но мне не нравилось, что в тихом спальном районе кто-то на крутой тачке не мог нажать на газ и уехать по своим делам.

Повинуясь инстинкту, я рванул вперед по тротуару, пытаясь оторваться от преследования. Пульс гремел в голове, живот крутило, а пальцы свело от воспоминаний. Навсегда запомнил, что сделал Эдуард после того, как я ушел от Марии. Черт. Черт. Черт! Стиснув кулаки, я бежал: игнорируя светофоры, забегая во дворы, петляя по улицам. Недолго замирал во дворах, чтобы перевести дух, и снова набирал скорость.

Когда я оказался у холма, то облегченно выдохнул. Машина отстала. Или не ехала за мной? Мало ли. Но факт в том, что не знать мне в столице душевного покоя.

Я расстегнул пальто и отдернул мокрую от пота футболку. Душно. Жарко. Воздух стал густым, как бывает перед дождем. Я взобрался на холм, пиная кедами комки грязи и испачкав серые спортивные штаны.

Наверху я забыл обо всем. Вот бы взять краски и нарисовать увиденное: окутанную туманом, будто бы безлюдную Москву. Величественная архитектура тонула в сизом дыме. Я увидел город глазами Яны – коренной жительницы, влюбленной в свой дом. И наверное, мог бы полюбить этот город. «Там заживем мы, братишка, по-новому», – твердил Дима. Он грезил Москвой, и я исполнил его мечту.

– Привет, – прошептал я. – Ну, как ты? Я вкрай запутался.