Мое сердце остановилось в груди, будто он проник сквозь ребра и крепко сжал в одной из своих сильных рук. На один вдох я была полностью парализована страхом того, на что он намекал.

Любовь.

Я никак не могла полюбить такого человека, как он, мафиози, преступника, подобного тому, который так долго играл роль злодея в моей жизни.

Это невозможно.

Но когда мое сердце снова начало биться, оно забилось с грохотом, как заведенный двигатель, а потом понеслось вскачь.

Я пообещала себе, что никогда больше не полюблю.

— Содержимое моего сердца конфиденциально, — сказала я ему с таким видом, будто предположить, что он может когда-нибудь прочитать о личных муках моего сердца, было смехотворно.

В каком-то смысле так оно и было, но не в том смысле, в котором я это озвучила.

Это было смехотворно, потому что на мгновение мне показалось, что если кто-то и сможет понять то, что там написано, то это будет этот человек с черными глазами и шокирующе добрым сердцем.

— Не всякая любовь романтична, — здраво заметил он, глядя в мои испуганные глаза. — Не думаю, что у тебя было достаточно любви, чтобы понять ее, но я предлагаю любовь друга и любовь моего тела. Любовь человека, который видит, что ты не ненавистна. Ты не злодейка. Тебя не понимают. И Елена, ты еще не понимаешь этого, но я вижу тебя, я знаю тебя, и я чертовски потрясен твоей красотой.

— Ты не знаешь, что говоришь, — настаивала я. — Ты не знаешь и половины того плохого, что я сделала.

— А ты не знаешь моего, — согласился он. — Но мы больше, чем наши недостатки и ошибки. Кто сказал тебе, что тебя трудно любить? Дай мне шанс доказать, что они не правы.

— Я не хочу, чтобы меня любили, — заявила я, почти стиснув зубы, потому что никогда в жизни не ощущала такой угрозы.

Ни тогда, когда я пряталась под раковиной и смотрела, как мафиози избивают моего отца. Ни тогда, когда Кристофер заставлял меня совершать развратные действия с моим телом. Ни когда он явился на выставку Жизель и напал на нее, а я сама вступила с ним в драку.

Ни один монстр в моей жизни не мог сравниться с той властью, которую Данте, казалось, имел надо мной, если сравнивать с тем, сколько времени я его знала.

Один месяц постоянного контакта, и я оказалась в опасности отбросить все, что знала, только ради одного единственного поцелуя.

— Позволь мне любить тебя в любом случае, — предложил он.

А потом он подвинулся.

Говорят, между любовью и ненавистью существует тонкая грань. В тот момент, когда Данте Сальваторе запустил руку в мои волосы и притянул меня к себе для жесткого поцелуя, я поняла, что он только что перешагнул эту невидимую черту и перешел к чему-то бесконечно более опасному, чем ненависть.

Но все, что я могла сделать, пока мысли в моей голове сливались в одно неистовое торнадо ощущений, это вцепиться руками в его мягкую хлопковую рубашку и держаться за жизнь.

Поцелуй имел вкус дыма, но не из-за моего гнева. На вкус он был как пепел моего некогда твердого самоконтроля. Потому что я знала, что это не последний раз, когда мы целовались.

Это не похоже ни на что, что я когда-либо испытывала раньше.

То, как его рот накрыл мой, словно печать собственности, его язык раздвинул мои губы, как будто это было его право претендовать на этот поцелуй, и он уже слишком долго терпел. Его аромат, яркий, как цитрусовая роща, с нотками мужского мускуса, доносился до моего носа, звук его низкого, горлового рычания вибрировал от его языка на моем. Когда он придвинул ко мне свое длинное, невероятно твердое тело, я задыхалась от ощущения горячей эрекции, прижатой к моему животу.

В этот момент каждый атом моего тела принадлежал ему.

Один поцелуй.

Ради одного поцелуя я рискнула всем.

Своей карьерой, своей семьей, своей свободой.

И своей жизнью.

Но, Dio mio, я бы сделала это снова и снова, если бы это означало чувствовать себя вот так. (пер. с итал. "Господь мой")

И я заживо сгорала.

Только резкая вибрация телефона Данте на столике во внутреннем дворике пробилась сквозь дым и напомнила мне о себе.

О моих правилах.

Я оторвала свои губы от его губ, моя грудь вздымалась от желания, и плотно прижалась к двери, будто это делало меня менее заметной для этого темного и голодного взгляда.

— Это пауза, — ‘прорычал он, его большой палец властно поглаживал мою пульсирующую точку, словно каждый удар произносил его имя. — Теперь, когда я попробовал этот красный ротик на вкус, он понадобится мне снова.

Я просто моргала на него, пытаясь управлять своим телом, обуздать его дикие импульсы с помощью холодной рациональности разума. Это заняло больше времени, чем следовало бы, чем когда-либо прежде, но, наконец, я обрела голос.