И Симус лишил нас этого.

Поэтому, когда родилась Жизель, рыжая, как я, в море темноволосой молодежи, с маленькими веснушками на щеках, доставшимися ей от нашего отца-ирландца, я сразу же полюбила ее. Я глубоко почувствовала, или настолько глубоко, насколько может чувствовать четырехлетний ребенок, что Жизель — это мой дар от Бога. Я постоянно просила маму подержать ее, покормить, расчесать хрупкий, шелковистый клубок ее вьющихся волос цвета пламени. Я ворковала с ней по-итальянски, придумывала милые стишки и рассказывала истории об иностранных принцессах-сестрах, которые однажды могут стать королевами.

Это было так давно, но даже сейчас, сидя в квартире Данте с Себастьяном под руку, будучи юристом в пятерке лучших фирм с собственным великолепным домом в Грамерси-парке, почти настолько далеким от прошлого, насколько это вообще возможно, я ощущала боль тех эмоций, как скрытое эхо в моей груди.

Я всегда хотела любить Жизель, но жизнь, как это часто бывает, сговорилась против меня, разрушая все хорошее, что было, между нами.

Я задавалась вопросом, существует ли более разрушительный клин для связи между двумя сестрами, чем любовь к одному мужчине.

Неудивительно, что любовь и внимание двоих стали нашей гибелью.

Мои мысли были о ней, о нашей семье, поэтому я начала с этого.

— Ты помнишь меня, когда мы были маленькими? — спросила я, протягивая руку, чтобы взять его за руку, потому что внезапно мне понадобилось утешение, и прикосновение к нему было единственным способом найти его. Он обхватил мои пальцы и сжал. — Расскажи мне о Елене, которую ты помнишь.

Себастьян не смеялся и не дразнил, как обычно. Вместо этого он внимательно рассматривал меня.

— Ты была для нас как второй родитель. Симуса никогда не было рядом, а мама работала в ресторане в городе, или в депрессии лежала в своей комнате, или искала отца. Ты всегда командовал нами, готовила нас к школе, следила, чтобы мы были чистыми, делали домашние задания и ложились спать до девяти. — он покачал головой. — Тогда это раздражало, но с тех пор мы с Козимой часто об этом говорим. Как мы благодарны и как нам повезло, что ты держала наши носы в чистоте.

— Каморра хотела тебя, — сказала я, вспоминая других мальчиков, которых вербовали в качестве мальчиков на побегушках и посыльных уже в одиннадцать лет.

Себ кивнул, его глаза были отстраненными, пока он играл с моими пальцами.

— Как бы изменилась моя жизнь.

— Этого не случилось.

— Нет, — согласился он, пригвоздив меня к месту всей тяжестью своего взгляда. — В основном из-за тебя. Ты всегда несла всю тяжесть этих ужасов за нас. Я очень долго не благодарил тебя за это.

Я пожала плечами.

— Я могу быть назойливой.

Когда он засмеялся, я не смогла сдержать улыбку, которая расползлась по моему лицу. Я устала, и боль была приглушена лекарствами, но моя матка сжималась так, что казалось, будто в нее вонзили осколок стекла.

Но я ничего не почувствовала, когда впервые за долгое время рассмешила брата.

— Ты можешь, — легко согласился он с той уверенной беспечностью, которой я всегда восхищалась. — Но у тебя были причины быть не такой, какой ты должна быть.

— Мой терапевт не любит, когда я оправдываюсь, — пробормотала я несколько раздраженно.

Он усмехнулся.

— Терапевты обычно этого не делают.

— Ты был?

Я была потрясена возможностью того, что мой непогрешимый, обходительный брат нуждается в терапии. Это казалось таким видом принудительного самоанализа, к которому вынуждены обращаться только глубоко несчастные люди.

Он пожал плечами.

— Секреты, не забыла? Ты многого обо мне не знаешь.

— Секрет за секрет? — предложила я.

В его упрямом лице читалась неохота, но, когда я отметила, что это он сказал, что секреты разъедают нашу семейную жизнь, он согласился.

— Ты, очевидно, знаешь о Саванне Майерс, э-э, Ричардсон, — поправил он, имея в виду женщину, с которой он встречался недолго несколько лет назад. Я часто дразнила его за то, что ему нравятся женщины постарше, возможно, беззлобно, поэтому сейчас я просто держала его за руку и слушала с открытым лицом. — Я встретил ее, когда работал водителем в службе лимузинов в Лондоне, когда только переехал туда. Она была гламурной и элегантной, такой, какой я ее никогда не видел. Я влюбился в нее еще до того, как прикоснулся к ней.

Было трудно слушать, как в его голосе пульсирует душевная боль. Себастьян обычно был полон солнечного света и обаяния, смеха и легкой привязанности, поэтому видеть его затравленным казалось чем-то еретическим.

Он глубоко вдохнул сквозь зубы, сел немного прямее и посмотрел на меня мрачным взглядом.

— Именно через Сэвви я познакомился с Адамом.

Я моргнула.

Он продолжил.