— Вероятно, у нее Стокгольмский синдром» (прим. Стокго́льмский синдро́м — термин, описывающий защитно-бессознательную травматическую связь, симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в процессе захвата, похищения и/или применения угрозы или насилия), — крикнула я.

Он пожал плечами.

— Они находилась в разлуке годами, поэтому я так не думаю. — наблюдая за моей борьбой, он тяжело вздохнул и провел рукой по бороде. — Я не поэтому хотел с тобой поговорить, Лена.

— Не называй меня так, — отрезала я, кладя руку на свой живот, чтобы успокоиться.

Я оттолкнулась от стены, встречаясь с ним лицом к лицу, как я хотела, сильная, с отведенными назад плечами и высоко поднятым подбородком, чтобы я могла смотреть на него через нос.

— Елена, — попытался он уговорить меня, широко раскинув руки, подчиняясь моему настроению, даже когда он сделал небольшой шаг вперед и закрепил на своем лице кривую улыбку, которая была имитацией Себастьяна. — Я здесь, потому что не хочу, чтобы тебе было больно.

Смех, вырвавшийся из моего горла, был сплошным пламенем и улыбкой, обжигающей легкие и рот. Я горько рассмеялась, немного маниакально при этой мысли.

— Как ты можешь воспринимать себя всерьез? — искренне заинтересовалась я. — Ты уже много лет не заботишься ни о ком из нас.

— Мне не все равно, — возразил он, и его черты лица мерцали, как плохая телесвязь между безмятежной нежностью и ледяным гневом. — Меня бы здесь не было, если бы это было не так.

— Тогда говори, что хочешь сказать. — я махнула ему безвольной рукой, когда меня накатила волна истощения.

Неужели это происходило?

Неужели это навсегда останется в моей жизни?

Мужчины, разрушающие мое счастье?

Нет, даже не это. Я никогда не была по-настоящему счастлива. Они не давали мне даже обрести это дольше, чем на мимолетный миг.

И началось все с Симуса.

Впервые в жизни я поняла, что такое хладнокровное насилие, желание убить кого-то, кто казался мне не более чем пустяковым решением, сродни выносу мусора.

Симус был мусором, и он заслуживал, чтобы его убрали.

Если бы у меня был пистолет, а не перцовый баллончик, я бы это сделала.

Он прочитал жестокость в моих глазах, но вместо того, чтобы принять это близко к сердцу, он, казалось, испытывал это. Его глаза потемнели, как стальные гильзы от пуль.

— Я слышал, ты работаешь на Семью Сальваторе, — протянул он слишком непринужденно, как лиса, затаившаяся в ожидании.

Я разразилась пустым смехом, от которого у меня заболело горло.

— Да?

Он искоса посмотрел на меня.

— Весь преступный мир теперь знает, что ты адвокат капо Каморры. Ты делаешь себя мишенью, Елена. Как ты можешь быть такой безрассудной?

Мой рот открылся в яростном удивлении.

— Как ты можешь спрашивать меня об этом с честным лицом, уму непостижимо. — гнев разъедал мою недоверчивость, подстегивая снова направиться к отцу, каждый шаг подкрепляя жесткие слова. — Ты продал мою сестру, чтобы вернуть свои долги Каморре. Я представляю капо, потому что ты вовлек нас в мафию до того, как мы стали достаточно взрослыми, чтобы говорить. Ты не имеешь права говорить мне, что я безрассудна, когда все, что я когда-либо пыталась сделать, это выбраться из-под тех ошибок, которые ты совершил и которые чуть не разрушили нашу семью.

Все мое детство меня мучила тревога: я думала, когда же придут люди с черными глазами и мне придется прятать брата и сестер от их злобных намерений. Часы, проведенные в тесноте в укромном месте под кухонной раковиной. Держа Жизель, когда она однажды плакала, забившись в нашу общую комнату, в то время как кто-то избивал Симуса в гостиной за то, что он взял деньги, которые он никогда не сможет вернуть.

— Тебе не нужно было работать на ублюдка. Я не имею к этому никакого отношения, — возразил он, даже когда я потянулась к нему и сильно толкнула рукой по груди, вдавив его в стену. Он зашипел от удара, затем наклонился ко мне в лицо и зарычал: — Всё, что я делаю, я делаю для своей семьи.

— Ты не понимаешь, что это значит, — огрызнулась я. — Избавь меня от отцовской чуши. Я могу разбираться со своими собственными проблемами.

— Очевидно, что не можешь, — возразил он, и его верхняя губа дернулась улыбкой. Это было не выражение радости, а расчетливое удовлетворение. — Как бы тебе понравилось узнать, что это твой отец держит тебя подальше от ирландцев, Елена?

— Тогда пусть они придут за мной, дорогой старый отец, — передразнила я, мои красные губы прижались к зубам. — Я скорее доверюсь Данте Сальваторе, чтобы он защитил меня, чем тебе.

Обида вспыхнула на его лице, прежде чем он тщательно скрыл выражение лица за маской. Его руки легли на мои плечи, пальцы вцепились в плащ и плоть под ним с болезненным прикусом.