Если бы кто-нибудь оказался внутри этого ада, он бы не выжил.

Когда мы свернули налево из переулка, в машине послышалось громкое влажное бульканье и вздымание воздуха, и пылающее здание исчезло. Я не знала, что это было, пока не попыталась заговорить и не осознала, что мой рот распахивается, как парус, подхваченный ветром, грудь разрывается от рыданий, настолько глубоких, что внутренности болят в животе.

— Почему? — Мне удалось преодолеть слезы, разрушающие мое тело, словно гребаная буря.

Я старалась не думать обо всех моих близких, зажаренных на огне, старалась не вспоминать свою школьную поездку в Помпеи, где близкие лежали, стиснутые в тщетных попытках защититься, кальцинированные сажей и черным камнем. Я старалась не думать о Себастьяне и маме, о моей Жизель и моей Елене, о Данте и, прежде всего, об Александре.

Вместо этого я попыталась сосредоточиться на ярости в моей груди, глядя на Роджера и заставляя его ответить одним лишь весом своего взгляда.

Он облизнул губы и аристократически пожал плечами, прежде чем откинуться на спинку стула, чтобы подготовиться к поездке.

— Потому что, — сказал он, зевая. — Потому что это было весело.

И когда он наклонился, чтобы вонзить кончик тонкой иглы мне в запястье, я позволила ему это сделать, потому что единственным лекарством от горя, разрывающего меня на части, было благословенное облегчение от медикаментозного забвения.

Козима

Мой мозг был слишком тяжелым и горячим в пределах черепа. Он пульсировал, как тикающий метроном между моими ушами, вызывая раздражение нервов по всему телу, так что я пульсировала от боли во всем теле.

Я зажмурила глаза сильнее, но не от боли, а от дежавю.

Мой рот был покрыт ватой, когда я открыла его, пытаясь глотнуть побольше холодного и влажного воздуха того места, где, черт возьми, я проснулась. Земля была замороженным, неумолимым укусом под моим бедром и свинцовыми ногами, но я провел дрожащими пальцами по бороздкам на плитке и узнала, что это такое.

Черно-белая клетчатая плитка, пронизанная золотом, украшала пол бального зала Перл-холла.

Мой желудок резко подскочил к горлу, и прежде чем я смогла остановить поток, я болезненно наклонилась, чтобы выплеснуть весь яд, оставшийся в моем организме. Едкий запах заполнил мой нос и заставил желудок содрогнуться, пока из моего тела не вышла вся жидкость.

Я упала на пол рядом с беспорядком, дрожа и потея, свернувшись калачиком на своем пустом теле.

Я не сомневалась, что Ноэль затащил меня обратно в это место, чтобы переделать ад моего посвящения в игры Ордена. Я знала, что камеры были расставлены по всему бальному залу и были направлены на меня двадцать четыре часа в сутки, следя за мной на предмет любой слабости, которую они могли бы использовать.

Они.

Похоже, запасной стал наследником Ноэля и, вероятно, готовился занять место живого воплощения сатаны.

Словно вызванная моими мыслями, будто сам дьявол, дверь открылась с коварным шипением над полированным мраморным полом, и стук дорогих туфель эхом разнесся по огромному залу.

Я не подняла головы, когда две пары обуви остановились прямо у меня перед глазами. Это были лоферы из полированной черной кожи, одинакового фасона, но одна пара меньше другой.

Двойные ужасы.

Прежде чем я успела моргнуть, один ботинок отлетел назад и врезался мне в живот.

Боль вспыхнула, словно перезрелый плод, лопнувший у меня в животе, и я задохнулась от крика, свернувшись еще глубже.

— Она уже не такая красивая, правда, отец? — спросил Роджер, снова подняв ногу и направив ее мне в грудь.

— Успокойся, мальчик, мы же не хотим, чтобы она потеряла сознание, прежде чем поймет, что здесь происходит, не так ли?

— Нет, отец, — согласился он с тихим зловещим восторгом.

Он не мог дождаться того, что должно было произойти.

Он был всего лишь мальчиком, едва достигшим зрелости, но радость, которую следовало приберечь для Рождества или его первого совместного танца, была вытеснена. Я не сомневалась, что он получит больше удовольствия от порки меня, чем от того, что может принести Санта.

Мне было больно осознавать, что ты никогда не был слишком молод, чтобы быть плохим человеком.

Ноэль шагнул вперед и присел на корточки точно так же, как это сделал Александр, когда он впервые посетил меня в бальном зале почти пять лет назад. Я наблюдала, как он сжимал брюки, чтобы приспособить мышцы бедер, как он стряхивал ворс с фланели на мою ногу. У него было широкое красивое лицо, сильная квадратная челюсть и густые волосы, которые он подарил всем трем своим сыновьям.

Его лицо не было злым. Он был красив, очарование было запечатлено в морщинках под глазами, намекающих на жизнь, полную улыбок.

Все это была такая тщательно продуманная ложь.