Это слово не покидает меня при одной мысли. Единственное, как я могу счесть эту идею приемлемой, — это если бы я каким-то образом был там, видел это. Зная, что происходит. И, конечно, чтобы она не получала от этого никакого удовлетворения. Если я и хочу властвовать над чем-то, то только над тем, чтобы ее удовольствие было моим и только моим.

Ее руки обхватывают мою шею, возможно, желая утешить, но я не шевелюсь, и напряжение почти сразу же сжимает мою спину, как некий механизм самозащиты, который, к сожалению, укоренился во мне.

Ее большие пальцы нежно проводят по моей челюсти, нащупывая шрам на ней, затем шрам у губы. Я вздрагиваю, желая оттолкнуть ее от себя и впечатать в стену душевой кабины, прижав ее к шее, пока она не заплачет, умоляя отпустить ее. Прежде чем я успеваю осознать происходящее, она отдергивает руку и бьет меня по лицу. Сильно.

Я вздыхаю, плотно закрывая глаза от удовольствия, которое доставляет мне боль, и мышцы моей спины расслабляются, когда ее руки снова оказываются возле моей шеи. Кровь приливает к моему паху, и мой член упирается в ее пупок. Она замирает на месте под водой, и я, моргнув, открываю глаза, чтобы увидеть, как она изучает меня. Нейроны снуют направо и налево, пытаясь проанализировать психопатку.

Даже под теплым дождем, льющимся на нас из душевой кабины, я вижу слезы, наполняющие ее веки.

Самым мягким и печальным тоном она шепчет.

— Что они с тобой сделали?

Мои руки хватают ее за запястья, отстраняя от себя, пока я не отдаляю нас, чтобы закончить мытье своего тела. Мне не нужны эти слезы. Ее гребаная жалость к прошлому, которое я уже прожил.

— Эроу.

Она хватается за мое запястье, но я отталкиваю ее.

— Прекрати. Не дави на меня, Брайони. Ты лучше знаешь, что не стоит делать то, что может тебя ранить. Может, даже убьет. — Я ругаю ее как ребенка, даже не заботясь о том, что это унизительно.

Я не хочу этого. Мне не нужно заново переживать то, что, как я знаю, было неправильно. Я справился со своей травмой, не справляясь с ней вообще. Я направил свою энергию и внимание на нее и ее свободу от мужчин, которые неустанно работают, чтобы покончить с ней после того, как покончили с ее матерью до меня. Правду о ее печальном прошлом ей еще предстоит разгадать.

Я сосредоточился на том, чтобы помочь ей расти и расцветать. Но она обращает это на меня, находя миссию в том, чтобы исцелить меня так, как я не собирался.

— Почему я не могу прикоснуться к тебе? — кричит она. — Почему я не могу просто обнять тебя снова? Как ты позволял в лесу? Как ты делаешь, когда спишь?

Я позволил ей обнять меня в лесу, потому что в тот день она кое-что мне доказала. Она сломалась, наконец-то отпустив себя и борясь за себя. Я никогда не видел ее такой красивой, когда она бросала нож мне в голову. Великолепной и бесстрашной. Она стала сенсационной, когда оставила все ради чистой ненависти и решимости.

Но обнимать меня, пока я сплю? Наверное, ей не повезло, потому что я помню, как несколько раз просыпался рано утром с глубоко посаженным в нее членом, руками на шее и нотками страха в голубых глазах, даже не помня, как мы туда попали.

— Я больше не тот, кто я есть, — отвечаю я с безразличием. — Может, я никогда и не был им.

— Но у тебя никогда не было возможности увидеть. Ты никогда не видел, какой должна быть любовь…

Я проталкиваюсь мимо нее и выхожу из душа, вода все еще капает с моих волос и тела, когда она снова пытается дотянуться до меня. Я хватаю полотенце с вешалки, обматываю его вокруг бедер и выхожу из комнаты, которая все ближе подступала ко мне. Она выключает душ, берет полотенце и идет за мной в спальню.

— Я просто хочу прикоснуться к тебе, не прибегая к ударам, — кричит она мне вслед. — Хочу чувствовать твою кожу и запоминать каждый твой сантиметр. Я хочу возбудить тебя, не причиняя при этом боли. Я хочу почувствовать твою лю…

Я поворачиваюсь к ней лицом, и она удивленно вскрикивает. Я сжимаю в кулак ее мокрые волосы за шеей, оттягивая ее голову назад, а мои покрытые полотенцем бедра вдавливают ее в стену позади нас.

— Не надо, — говорю я сурово. — Если тебе нужно, чтобы я доказывал свою преданность тебе мягкими и нежными прикосновениями, то впереди у тебя будет много грустных и бессонных ночей. — Я насмехаюсь, отпуская ее волосы. — Напрасные слезы по человеку, которого не существует.

— Скажи мне, что они у тебя забрали, — говорит она надтреснутым тоном, изо всех сил стараясь не заплакать. Но отвратительная влага уже покрывает ее лицо, и не в том испуганном виде, который мне нравится. — Объясни мне, почему это больно.

Я думаю о ее словах. Она права в том, что он приучил меня отрицать определенный тип прикосновений. Мне физически больно ощущать эти ласки на своей коже. Нежность заставляет мою кожу ползать от зуда, который требует глубокой и жестокой царапины, чтобы он никогда не вернулся. Когда это происходит, я вижу только одно лицо.