– Нет. Мы поговорим об этом прямо сейчас.

– Ты знаешь выражение «патовая ситуация»? Вот это она и есть. Мы ничего не можем поделать, сколько бы ни разговаривали. Так что давай спать.

– Кейдж, послушай меня…

Он вдруг переворачивает меня на спину и садится на меня верхом. А потом наклоняется прямо над моим лицом и начинает орать:

– Ты лучшее, что со мной случалось! Лучшее, но в то же самое время однозначно и худшее, ведь, черт возьми, есть я, и то, чем я занимаюсь, и все, что из этого вытекает! У меня никогда не будет дома с белым заборчиком, Натали! У меня никогда не будет воскресных обедов с друзьями, или барбекю на День благодарения с родней, или пикников в парке, или что еще там бывает у нормальных людей, потому что я не нормальный человек. Моя жизнь мне не принадлежит, понимаешь? Я дал присягу. Я принес клятву и скрепил ее кровью. Эти люди – моя семья. Наше братство – это моя жизнь. И выхода нет. Плата за вход – кровь, а уйти нельзя. Никогда. – Его голос срывается. – Даже ради любви.

В ушах стучит пульс, сердце грохочет. Я смотрю в его прекрасное лицо и печальные глаза, полные боли и тьмы, и понимаю, о чем он говорит. Мы обречены.

Полагаю, я уже об этом знала. То, что возникло между нами, не может продлиться долго. Даже если отбросить все трудности с поддержанием отношений на расстоянии трех тысяч миль друг от друга, такая необузданная страсть, как наша, не бывает жизнеспособной. Чем ярче она пылает, тем скорее сгорает. Добавьте мафию в качестве вишенки на нашем фиговом торте и увидите трагедию еще на стадии задумки.

Впрочем, ничего нового. Моя жизнь и до этого не напоминала романтическую комедию.

Я протягиваю руки и беру его лицо в ладони; грубая щетина слегка царапает пальцы.

– Я тебя услышала. Но ты кое о чем забываешь.

Кейдж напряженно ждет, сверля меня немигающим взглядом.

Я шепчу:

– У меня всегда или пан, или пропал. Все или ничего. Неважно, где мы живем и насколько далеко мы друг от друга. Я твоя. Твои клятвы скреплены кровью, но мои – сердцем. И мое сердце теперь принадлежит тебе. Мне не нужен белый забор и пикники в парке. Мне нужно лишь то, что ты можешь дать. И это самое прекрасное, что у меня было.

Через секунду он хрипло спрашивает:

– Что это?

– Ты сам.

Он прикрывает дрожащие веки. Сглатывает и облизывает губы. Потом переворачивается на спину, укладывает меня сверху и тяжело вздыхает, глядя в потолок, нежно удерживая мою голову в одной руке, а другой крепко прижимая меня к груди.

Так мы и засыпаем, и наши сердца в унисон бьются в темноте, пока все проблемы, которые поджидают нас снаружи и угрожают уничтожить, на время отступают, позволяя нам отдохнуть, обнявшись и грезя о мире, где мы можем быть вместе без страха. О мире без клятв, стрельбы и боли. О мире без секретов, мести и сожалений. О мире, которого не существует – по крайней мере, для нас.

Когда с утра мы просыпаемся, весь двор укрыт снегом.

– Белое Рождество, – мурлычет Кейдж, встав рядом со мной у большого окна в гостиной.

Я укутана в теплую шаль, а еще меня обнимают его теплые руки. Он упирается подбородком в мою голову. Я ощущаю спокойствие, тепло, уют, безопасность… и думаю, что мне очень повезло.

Какая бы странная у нас ни была ситуация, у многих нет даже этого.

Моя соседка напротив – семидесятилетняя женщина по имени Барбара. В прошлом году на вечеринке по поводу своего дня рождения она сказала мне, что никогда не была замужем, потому что любовь – это слишком рискованная штука.

Она бухгалтер. Как и Дэвид, Барбара испытывает симпатию к вещам, на которые можно положиться: государственные облигации, статистические выкладки, второй закон термодинамики.

Однажды я спросила Дэвида, как человек вроде него мог влюбиться в девушку вроде меня – импульсивную, эмоциональную, математически неграмотную, – и после недолгой паузы он мрачновато ответил:

– Даже у Ахиллеса были слабости.

Классический Дэвид – краткий и загадочный. До сих пор не вполне понимаю, что он имел в виду.

– У меня кое-что для тебя есть, – говорит Кейдж.

Я, закашлявшись, посмеиваюсь:

– Думаю, мне уже хватит, сэр. Достаточно двух раз ночью и одного с утра.

– Не это.

Его голос звучит серьезно, так что я оборачиваюсь и смотрю на него. На его лице выражение, которого я никогда не видела раньше. Обычная нежность – да, но также и сомнение. Как будто он не уверен в моей реакции на что-то.

– Что это?

– Сама посмотри. Оно у меня в кармане.

Я опускаю взгляд на его серые штаны. Единственное, что я вижу, это бугорок прямо по центру.

– Не нужно играть со мной в игры, чтобы я потрогала твой прибор.

Он вздыхает.

– Просто опусти руку в левый карман.

Улыбаясь, я отвечаю:

– Ладно. Пусть будет по-твоему.