Даже после того, как появилась Олеандр и стала центром моего гнева.

Даже когда он влюбился в нее так сильно, что я уверен, каждое мое слово, произнесенное против нее, резало его, как тысяча острых лезвий, а моя постоянная ненависть к их Связи была кислотой на этих ранах.

Влюблюсь ли я в нее тоже?

Возможно ли это вообще… для меня?

Подняться не удается целых три минуты, но, в конце концов, я делаю это, свешивая ноги с кровати. Я сижу на краю кровати, пока снова не чувствую свои руки. Покалывание, через которое мне сначала приходится пройти, настолько ощутимо, что я подумываю об их отрезании. Мои руки всегда были для меня источником страданий, любая боль или скованность напоминали о вреде, который причинила моя мать.

Наказании за то, что я пытался препятствовать ее нездоровым порядкам.

Олеандр теперь все это знает.

Я тоже теперь знаю о ней все. Каждый изломанный дюйм ее души теперь отчетливо виден в моем сознании. Нет ни вопросов, ни завуалированных секретов. Есть только сердце девушки и живущий в ней бог, которые принадлежат мне так же несомненно, как солнце восходит утром и заходит вечером.

В тот момент, когда мои ноги становятся достаточно сильными, чтобы выдержать мой вес, я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги и, спотыкаясь, направляюсь к двери, но, сделав всего два шага, останавливаюсь.

Не слишком задумываясь об этом и не задавая себе вопросов, я возвращаюсь, чтобы отделить Олеандр от Бэссинджера и заключить в свои объятия. Тепло ее тела заставляет мои узы зашевелиться в груди, пробуждаясь ровно настолько, чтобы выразить свое одобрение, прежде чем снова погрузиться в свой неестественный сон.

Бэссинджер хмурится во сне, но я использую свой Дар, чтобы отправить его обратно в глубокое бессознательное состояние. Когда я завершил Связь, мой Дар Безумия вырос до полного спектра эмоций, которыми я мог наделять людей, и хотя я скорее перерезал бы горло Бэссинджеру, чем утешил и успокоил этого идиота, я сейчас не в том состоянии, чтобы иметь с ним дело, если он проснется и обнаружит меня стоящим здесь с Олеандр на руках.

Мне нужна моя собственная спальня и мое собственное пространство.

И она тоже нужна мне там.

Я больше не собираюсь подвергать это сомнению.

Глава 4

Оли

Я просыпаюсь от гулкого звука удара чьего-то плеча о дверь. Дезориентированная, обезвоженная и с легким головокружением.

Когда я моргаю, открывая глаза, ощущение зернистости в них напоминает наждачную бумагу. Комната вращается вокруг меня, и мне требуется секунда, чтобы осознать, что потолок здесь еще не покрашен. Я определенно не в своей постели.

Мне достаточно вдохнуть, чтобы понять, что все вокруг пропитано ароматом Нокса.

Я давно задавалась вопросом, какая часть Одаренности сделала меня такой чувствительной к запахам моих Привязанных, потому что ничего подобного за своими друзьями я не замечала. Сейдж не покрывается одеждой Кирана и Феликса, как маленькая барахольщица. Даже когда она еще гнездилась, она вела себя разумно, а не как психопатка, требующая спать в их постели и ворующая их одежду.

Следующий стук в дверь выводит меня из состояния экзистенциального кризиса.

Как я ни стараюсь, я не могу найти в себе сил встать с кровати.

Переворачиваться на бок достаточно тяжело, и я издаю ужасный стонущий звук, какой мог бы издать умирающий ламантин, и когда я встречаюсь взглядом с Ноксом, он приподнимает брови в очень саркастичной и нежелательной манере.

Я вернула его из мертвых, черт возьми. Мне позволено чувствовать себя дерьмово после такого объема работы!

— Они здесь, чтобы спасти тебя от меня.

Верно.

Сейчас не время для драматизма, потому что, ну, все и так достаточно драматично.

Я сглатываю, в горле у меня все еще суше, чем в Сахаре, и медленно киваю. — Меня… нужно спасать? Я могу просто уйти, если ты не хочешь, чтобы я была здесь.

Черт, как я вообще сюда попала? Зачем Грифон и Норт положили меня в постель к Ноксу, а потом оставили нас одних, пока мы оба были в бессознательном состоянии?! Это кажется плохой идеей, независимо от обстоятельств. Если только мои узы не вышли и не сказали им это, но я чувствую, как они все еще спят в моей груди, умиротворенные, но истощенные.

Нокс смотрит на меня секунду, его глаза такие темные, что я на мгновение думаю, что, возможно, проявились его узы. Однако затем он говорит медленно и очень осторожно: — Если бы я не хотел, чтобы ты была здесь, я бы не взял тебя с собой.

Что ж.

В этом есть много смысла, но в то же время нет никакого смысла вообще.

Приняв наконец сидячее положение, я обнаруживаю, что Нокс сидит на полу перед дверью, как будто подпирая ее.

Его теневые существа повсюду.