Я позволяю металлическим зубцам, наконец, проткнуть ткань его штанов. Слезы смешиваются с потом, стекающим по его щекам. Все остальное его тело замирает, когда грабли цепляются за кожу.

— Я просто смотрел, ладно? Не то чтобы я был тем, кто причинил тебе боль. Просто отпусти меня. Я никому об этом не расскажу. Я никому даже не скажу, что ты жива.

— Хм, не думаю, что я услышала там извинения.

— Прости! Прости, прости, прости!

Ну, по крайней мере, это уже что-то.

Мой терапевт гордился бы тем, что я противостою своим демонам и получаю результаты. По ее словам, люди редко успокаиваются в таких ситуациях. Конечно, она понятия не имеет, какой способ успокоения я имею в виду.

— А за что именно ты извиняешься?

— З-за... за то, что наблюдал за тобой? — вопрос в конце его признания впрыскивает яд в мои вены.

Я вгрызаюсь в его кожу, пока он не закричит.

— Если ты закричишь, я без раздумий отрублю тебе яйца.

Его подбородок дрожит, когда он прикусывает губу, но он подчиняется.

Я держу оружие под его яичками и отскакиваю назад. Это движение вынуждает его пойти со мной за кусты. Когда я ослабляю давление грабель, он заметно расслабляется. Смех вырывается из моей груди, возвращая восхитительный страх в его глаза.

— Ч-что тут смешного?

— Все мужчины одинаковы. Ты так беспокоишься о состоянии своих фамильных драгоценностей, когда они должны волновать тебя меньше всего.

Я выворачиваю грабли под таким углом, что он теряет равновесие. Он приземляется на землю именно там, где мне нужно, полностью скрытый кустами и в футе от сверкающих ножниц. Я обхватываю его талию и хватаюсь за рукоятку, прежде чем вонзить нож ему в грудь. Лезвия легко проскальзывают внутрь, на один неверный вдох от его сердца, именно так, как я и хотела.

Он ахает и потрясенно моргает. Часть моих каштановых волос выбивается из косы вьющимися локонами, создавая плотную завесу вокруг нас. Все, что он может видеть, — это ужасный шрам, уродующий мое лицо, и ликование, сверкающее в моих глазах.

Я не могла спланировать это лучше. Конечно, у меня было пятнадцать лет, чтобы сделать это идеальным. Тревога, которую я испытывала все это время, ослабевает все больше и больше с каждым дюймом металла, который впивается в его грудь.

С тихим бульканьем кровь вытекает у него изо рта и стекает по щекам, напоминая ужасную улыбку. Он пытается закричать, но жидкость, наполняющая его легкие, только заставляет его задыхаться сильнее. Его жизнь в моих руках, и я наслаждаюсь этим мощным порывом.

Кратковременное облегчение всегда следует за моей местью, но на этот раз мне нужно, чтобы оно длилось как можно дольше. Назвать следующие несколько имен будет нелегко, и я не знаю, когда доберусь до них. Я должна наслаждаться этим чувством покоя, пока могу.

— Однажды я уже пыталась расставить тебе ловушку, — напоминаю я ему. — Все, что ты сделал, это повредил ногу. — Понимание загорается в его глазах, и я продолжаю. — Я была довольна таким исходом... пока не поняла, что даже почти оторванный палец на ноге не помешает тебе пялиться в мое окно.

— Я не...

— И знаешь что? Я могла бы простить тебя, если бы ты позволил мне сбежать. Но ты был первым, кто убедился, что я никогда не смогу освободиться. Единственное, что мешало тебе занять более высокое место в моем списке, это то, что не ты был тем, кто привел меня сюда. Ты только получал выгоду. Что ж, ты пожинаешь то, что посеял, ублюдок.

— Я... я сожалею, — хрипло произносит он и тянется за ножницами. Я позволяю ему немного вытащить их. Это вселяет в него ту же надежду, что и у меня. Один краткий миг, когда он думает, что переживет это и вернется к жизни, какой он ее знал.

Когда лезвие все еще на дюйм вонзается в его грудь, я сжимаю свои руки вокруг его. Безнадежность наполняет его тусклые глаза, когда я снова вонзаю ножницы, и он понимает, что у него никогда не было шанса.

— Пожалуйста... помоги мне.

Я качаю головой.

— Ты наблюдал. Теперь я тоже буду наблюдать.

Он пытается закричать, но изо рта вырывается только трусливый всхлип.

До сегодняшнего дня я боялась, что убийство будет для меня непосильным испытанием. Что я струшу из-за садовника и не смогу завершить оставшуюся часть своего списка.

Но его последние вздохи — увертюра. Начало мюзикла с прекрасной, волнующей симфонией, полной обещаний. Я бы слушала весь день, если бы могла.

Как только свет в его глазах наконец гаснет, я спотыкаюсь и падаю с него на землю. Кровь пропитывает его промежность, и грязь вокруг него блестит багровым. Я смотрю на его грудь, чтобы увидеть, поднимается ли она и опускается ли при дыхании. Этого не происходит.

Он мертв.