— Во-первых, потому что все это конфиденциально. А во-вторых, ты будешь отвлекать меня.

Мое сердце вспыхивает фейерверком.

— Своим симпатичным личиком?

— Пфф. Нет, — это «нет» точно означает «да». Я практически вижу, как вспыхивает ее румянец на той стороне звонка. Жаль, что я не могу связаться с ней по видео-связи, но Слоан узнает, что я стою на другой стороне улицы, как влюбленный дурак, слишком нервничаю, чтобы отпугнуть ее, подойдя к двери, но слишком отчаянно хочу быть рядом с ней. — Сыр с детскую голову готов. Сейчас займусь спаржей, — говорит она мягким голосом.

— Когда закончишь, вскипяти немного подсоленной воды.

— Хорошо.

На заднем плане, сквозь отсутствие голоса Слоан, доносится звук ножа о спаржу. Я закрываю глаза и прислоняюсь головой к дереву, пытаясь представить Слоан с ее рукой, умело обхватывающей рукоятку ножа. Не знаю, почему это так чертовски сексуально. Точно так же, как мысль о ней на сцене с маленьким микрофоном. То же самое, что образ Слоан в моем ресторане, склонившейся над рисунком.

— Почему ты там работаешь? — резко спрашиваю я.

— В «Виамаксе»?

— Да. Почему бы не зарабатывать искусством на жизнь?

Наступает пауза, прежде чем она фыркает. Сто процентов, у нее румянец на шее и на груди.

— Я не заработаю денег, продавая зарисовки птиц, Роуэн.

Я удивлен, что она продолжает эту тему, потому что в ресторане казалось, что она была готова из пулемета всех расстрелять, лишь бы никто не увидел ее листочек. Но как бы сильно она ни хотела, все равно не забрала его.

— Но все возможно. Ты могла бы заниматься другим искусством, если хочешь.

— Я не хочу, — ее твердые слова звенят между нами, как будто она ждет, когда они осядут у меня в голове. — Мне нравится то, что я делаю. Да, я в детстве об этом не мечтала. Ну, не у всех детские мечты сбываются, да? Как будто все стали дрессировщиками дельфинов или что-то подобное, — она хихикает и снова замолкает, но на этот раз я не давлю на нее, молча предлагаю ей продолжить. — Иногда творчество пробуждает плохие воспоминания. Раньше я любила рисовать. Я рисовала часами. Начинала экспериментировать со скульптурой. Но все… изменилось. Остались только эскизы. А остальное сгорело дотла. Это единственное, чем я до сих пор наслаждаюсь. Ну, и еще своими паутинами, которые я считаю тем еще произведением искусства.

Возможно, это всего лишь крошечные кусочки Слоан, но, тем не менее, я сохраню их в голове. Мое творчество не так сильно запятнано. И я задумываюсь, что лишило Слоан внутреннего искусства настолько, что она больше не может рисовать или лепить, ограничившись только набросками.

— Я всегда хотел стать шеф-поваром, — говорю я. — Даже в детстве.

— Правда?

— Да, — опускаю взгляд на свои ботинки, вспоминая кухню в доме своего детства в Слайго, где мы ели за маленьким столом с братьями, обычно втроем, одни в темном, неприветливом доме. — Лаклан приносил еду домой. Я готовил. А наш младший брат в том возрасте был придирчивым засранцем, но у меня неплохо получалось, учитывая ограниченные ресурсы. Готовка стала своего рода спасением. Безопасной вещью, где мой разум мог свободно разгуливать и исследовать мир.

— Кулинарное искусство. В буквальном смысле.

— Вот именно. И мое умение готовить немного облегчало трудные времена в доме, — по крайней мере, папины приступы ярости из-за пьянства или наркоты не усугублялись голодом. Было несколько раз, когда он кое-как сдерживался, толкал меня на кухню и требовал пожрать, а не сразу избивал. Приготовление пищи стало своего рода доспехом. Не настоящей защитой от пьяного дурака, но, по крайней мере, неким барьером. То, что смягчало удар. — Наверное, мне повезло. Мое рвение к этому занятию не угасло. В конце концов, это стало для нас с братьями еще одним механизмом построения лучшей жизни.

Слоан делает паузу, ее голос печален, когда она говорит:

— Мне жаль, что вы с братьями прошли через это. Но я рада, что твое искусство выжило.

— А мне жаль, что ты больше не получаешь наслаждения от своего.

— Мне тоже. Но спасибо, что научил меня немного. Может, я и натерла сыра с целую голову, но… — она делает паузу, делая глубокий вдох, как будто набираясь храбрости, — было весело.

Я театрально ахаю.

— Ох, тебе не должно быть весело, это не входило в мои планы.

Слоан хихикает, я ухмыляюсь, она продолжает готовить блюдо. Мы остаемся на связи, пока она ест, и настаивает, чтобы я нашел чего-нибудь перекусить, чтобы она не кушала в одиночестве. У меня есть лишь злаковый батончик, который раздавился в ручной клади, но я все равно ем его, пока мы говорим о всякой ерунде. Об этом городе — Роли. О Бостоне. Еде. Напитках. Обо всем. И ни о чем.

Я ухожу, когда она заканчивает есть, выхожу из своего укрытия, убеждаясь, что она занята у раковины.