Я откладываю в сторону недовязанное одеяло и окидываю взглядом комнату. Простая мебель. Безликие картины. Заурядные детали интерьера, всё скучное и неоригинальное. Ничто не вызывает никаких эмоций или опасений. Ничто не намекает, что здесь живет человек, который вчера скрыл убийство. Или что он чуть не убил фермера гаечным ключом. И который убил собственного отца, но никто об этом не знает.

Упираюсь локтями в колени, закрываю лицо руками, как будто смогу выгнать из головы все мысли.

Но они никуда не деваются.

Я всё ещё помню отца, пьяного и обдолбанного, всё ещё помню своё разочарование, когда он вернулся спустя неделю, хотя я уже почти поверил, что он сдох. В конце концов, я узнал, кому он задолжал, у кого он украл. И тогда подумал, что, если сообщу Мэйсу, что он взял у него деньги, он избавится от моего отца навсегда. С каждым прошедшим днём той недели я понимал, что не чувствую того, что чувствовал бы любой порядочный человек, предавая собственного отца. Я чувствовал облегчение. Даже гордость. Ощущал себя чертовски непобедимым.

Но я был всего лишь ребёнком.

Я недооценил способность отца выкручиваться из неприятностей. Вся надежда и безмятежность внезапно растворились, когда он вновь появился в субботу днем, бормоча и ругаясь, таща моего брата Роуэна на кухню нашего дома в Слайго, требуя пожрать. Он ударил Роуэна по лицу, когда тот запротестовал. Когда я попытался вмешаться, он швырнул меня к тумбе и ударил головой о шкаф так сильно, что у меня потемнело в глазах. Но сквозь вспышки света я всё же заметил, как глаза моего брата почернели от ярости. Как он посмотрел на Лаклана, стоявшего в гостиной со сжатыми кулаками. Будто кто-то щелкнул переключателем у них внутри. Когда началась потасовка, я незаметно взял нож в руку. Помню, как одно слово пронеслось у меня в голове, когда братья накинулись на Каллума Кейна.

«Наконец-то», — подумал я.

Наконец-то.

До сих пор чувствую тот адреналин. И надежду, что это конец. Я знал это.

И с тех пор каждый день пытаюсь доказать, что ошибался в своих инстинктах. Пытаюсь быть достойным любви братьев, отблагодарить за их самопожертвование. Искупить свою вину, о которой они даже не знают. А вчера я просто… сдался.

Смотрю на часы. Одиннадцать тридцать. Эрик Донован мертв больше суток. Если его ещё не ищут, это вопрос времени. Ночные ливни смоют наши следы, если кто-то и задумает искать в том богом забытом месте. Его машина затоплена под мутной серой водой. Может, если нам повезет, его никогда не найдут. Разве нормальный человек не должен чувствовать угрызения совести?

Я не чувствую.

И именно поэтому избегаю девушку из комнаты напротив. Потому что, как бы там ни было, я боюсь не её. Я боюсь за неё.

И я думаю об этом, укладывая принадлежности для вязания в сумку и забираясь в постель, в надежде уснуть. И внутри у меня никакого чувства вины. Только вопросы, на которые нет ответов. А что, если я всю жизнь пытался изображать того, кем не являюсь? Что, если я просто мразь, как и обзывал меня отец?

Просыпаюсь с утра после кошмаров, а Роуз то ли спит, то ли ушла куда-то. Это вообще не в её духе. Обычно она встаёт в шесть, всегда раньше меня, если только у меня нет ранней смены в больнице. Я привык к запаху вафель, кленового сиропа и бекона по утрам, и хотя она каждый раз готовит на нас обоих, я всегда завтракаю протеиновым коктейлем. Но этот запах стал чем-то родным. Он кажется мне домашним. Да и Роуз, похоже, нравится торчать здесь по утрам, она либо заводит разговоры, которые я стараюсь свести к минимуму, либо выкладывает карты таро и пялится на них, сморщив лоб. Ещё она накручивает прядь волос, когда не может понять, что они значат. А когда понимает, кричит «Та-дам» и щелкает пальцами. Или напевает что-то. Или бормочет с колодой. Или ловит мой взгляд и ухмыляется, как будто всегда знала, что я пялюсь на неё, как какой-то хренов девственник. Я пытаюсь сохранять дистанцию. Быть профессионалом. Но чувствую, что меня засасывает в её орбиту, притягивает её гравитацией.

А теперь я стою и пытаюсь уловить это её гравитационное поле через её дверь, как какой-то долбанный извращенец.

Но ничего не слышу.

Стучусь тихонько, костяшками пальцев. Ничего. Стучу погромче.

— Роуз?

Наплевав на все свои принципы, открываю дверь. И словно попадаю в комнату из чужого дома.

Покрывало, которое я ей купил, аккуратно расстелено на кровати. Жёлтые подушки подпёрты у изголовья. Но появились и дополнительные подушки, не парочка, а штук шесть, наверное, в цветочек, в полоску, в горошек, все разные, но почему-то отлично сочетаются. На тумбочке — фотографии в рамках и безделушки. На комоде стоит незнакомая мне картина. И цветы. Повсюду цветы. Монстера возле кровати. Плющ на полке. Орхидеи на подоконнике. Три хлорофитума красуются на подставках. За несколько дней, совершенно незаметно для меня, Роуз превратила эту безликую комнату в то, что напоминает дом.