Она не могла предугадать, когда это произойдёт, она не могла спровоцировать это или даже молиться об этом. Нет, Тони появлялся по собственному расписанию и по своей воле. Его голос приходил — слово, шёпот или длинная бессвязная речь. Мелодия глубокого баритона могла успокоить её, как ни одно лекарство.
Когда Клэр только появилась в «Эвервуде», лица и руки, которые выводили её на улицу, пытались приобщить её к работе в саду. Они клали ей в руки инструменты, но она не хваталась за них — она не могла. Это было слишком болезненно. Это напоминало ей о садах в поместье или тех, что были там, в их раю. Со временем лица сдались. Клэр так предполагала, ведь она не спрашивала. Неважно почему, главное, что они больше не настаивали.
Временами она пыталась вспомнить свою жизнь и не могла. Всё перемешивалось в одну серую массу — тёмное бледнело, светлое темнело — этакое место между мирами. Там было «прежде» — раньше, годы назад, давным-давно — когда у жизни был цвет. И там было «после» — время, когда всё исчезло, когда серое победило — время после темноты.
Её усилия по сдерживанию этой серости не увенчались успехом, и, со временем, она прекратила попытки. Серость сочилась отовсюду, проникала в мысли, заполняла пустоты. Её мир, её реальность стали серыми, бесцветными.
Потом вдруг, также неожиданно, как и его голос, без причины, начинали проникать оттенки цвета. Это был цвет непрошенных воспоминаний. Она была беспомощна в попытке остановить их. Обычно они начинались с ясных оттенков весенней зелени и голубизны над волнами озера. Без предупреждения всепоглощающая боль — обезоруживающее чувство утраты — останавливало её. И тогда, ещё хуже, чем серость — не было больше ничего. Ни белого, ни чёрного — НИ-ЧЕ-ГО!
Эта пустота была вызвана не только потерей Тони. О, она хорошо его знала, он бы возвращался на подольше, чтобы разжечь ее страсть, воспламенить ее желание, и потом исчезнуть опять. Это небытие было чем-то ещё — чем-то, что она не могла определить — чем-то, куда и серость не могла проникнуть — чем-то, что заползало прямо в сердце.
Если она позволяла мыслям задержаться на пустоте дольше, это разрывало её душу в клочья, и она чувствовала каждый рывок, когда мгновенные сцены с ребёнком и пожаром проносились в её сознании. Это была самая испепеляющая боль, какую она когда-либо испытывала, а ведь без сомнения, Клэр была ветераном боли. Она перенесла потерю, претерпела трагедию и выдержала физические страдания — черт возьми, она сама выдержала смерть.
Без предупреждения эта пустота приближалась к ней и опускала ее на колени. В такие моменты ее тело сжималось. Она слышала, как первобытная мольба срывалась с её губ — не слёзы, не рыдания в подушку. Она слышала мученический вой, который никто не мог понять, только она. Когда это случалось, приходили люди. Они говорили слова, которые она не могла разобрать, и новая боль появлялась в её руке.
Иногда она кричала только затем, чтобы почувствовать благословенный острый укол. Лица и голоса не понимали… она не могла просить, это было бы разглашением информации, и всё же ощущение укола вело ко сну — отсрочке от осознания серости и удушающей пустоты. Жизнь перестала быть настоящей. Возможно, она никогда и не была, и никогда не будет…
Иногда Клэр вспоминала чёрные пустоты. Эти мысли не пугали её, наоборот, чёрное поглощало серое, поедало небытие и обещало сильные эмоции. Ничего и никогда в Тони не было серым. Там всегда были цвета: голубые, зелёные, красные и коричневые. Так многое может ассоциироваться с оттенками коричневого. Память об этом коричневом, переходящим в чёрный, заставляла ее сердце биться чаще, бесконтрольно пульсировать, и голод тела по страсти, который только он мог утолить.
Иногда, уставившись на что-нибудь, Клэр представляла в своих фантазиях глаза Тони, вспоминая его способность общаться одним лишь взглядом. Вид чего-либо тёмно-коричневого или чёрного электризовал каждый нерв в её теле, но когда она видела шоколадно-коричневый, то всё её существо содрогалось от спазмов.
Клэр перестала беспокоиться месяцы или годы назад. Время было уже не важно. У неё была новая цель — дождаться, когда он вернётся, когда он будет держать её, ласкать, и будет любить до тех пор, пока его взор не наполнит её существо, пока он не поглотит пустоту и пока он не заставит цвет вернуться в её блёклый мир.
****