В том коридоре прошлой ночью меня трахал Зейд – это было самое дальнее, куда мы смогли добраться, прежде чем он прижал меня к стене и взял сзади. Когда мы с ним утром вышли из спальни, то обнаружили, что я оставила следы ногтей на краске. Та стена была моей единственной опорой, пока его рука крепко держала мои волосы, выгибая мое тело, а он трахал меня до беспамятства. После оргазма я рухнула на пол там же, и он продолжил трахать меня на ковре, прямо посреди коридора.

Я никогда больше не посмотрю на это место или стену как раньше.

Так что я могу только представить, насколько осуждающими были бы их застывшие глаза после того, как они не только стали бы свидетелями, как их потомка на этот раз действительно поимели, да и еще это был никто иной, как ее преследователь.

Слава богу, я их сняла.

– На обороте что-нибудь есть? – спрашивает Дайя, переворачивая несколько фотографий сама, чтобы проверить. Я переворачиваю свою и вижу подписанную дату.

«8 января 1944 года».

За несколько месяцев до того, как Джиджи начала писать о своем преследователе.

На фотографии Джиджи улыбается на камеру, ее волосы уложены в локоны, которые можно увидеть только в 40-х годах. Ее приобнимает незнакомый мужчина рядом с легкой ухмылкой на лице. Что-то в нем кажется мне знакомым, но я не могу понять что.

– Здесь нет имен, – замечаю я, переворачивая еще несколько фотографий. На всех указаны даты, но ни одна из них не раскрывает личность мужчины.

Мы раскладываем фотографии в хронологическом порядке. Последняя была сделана за две недели до ее смерти.

На ней Джиджи кажется сжатой, сгорбленной и маленькой, держа в руках бокал с вином. Ее улыбка натянута, а загадочный мужчина рядом с ней смотрит на нее, нахмурив брови. Тогда она уже боялась за свою жизнь.

Но кого – мужчину с фотографий или кого-то другого?

Я беру в руки старое письмо. Оно адресовано Джиджи.

Моя Женевьева,

Мне больно писать это письмо. Я сижу и горюю. О том, что могло бы быть. О том, что еще возможно, но что ты отказываешься увидеть.

Я любил тебя с того самого момента, как впервые увидел, Женевьева. Я любил тебя, хотя ты и вышла замуж за другого. И теперь, когда я знаю, что ты отдалась другому мужчине – мужчине, который не я, – моя любовь к тебе все еще не угасла.

Я так долго ждал тебя, а теперь между нами встал еще один. Помешавший мне сделать тебя своей.

Почему ты так упорно продолжаешь поступать со мной? С нами?

Это мучает меня. Не дает мне спать по ночам. Единственное, о чем я могу думать, это вычеркнуть тебя из своей жизни, чтобы положить конец этим страданиям. Навсегда.

С искренними чувствами,

– Что за хрень я только что прочитала? – спрашиваю я напряженным шепотом.

Дайя читает через мое плечо, и когда я оглядываюсь на нее, ее широко раскрытые глаза смотрят на меня с растерянностью и беспокойством.

– Звучит зловеще. Угрожающе, – говорит она, ее зеленые глаза скользят по письму, словно это проклятие, запечатленное на бумаге.

Я рассеянно киваю, откладывая записку, и снова перебираю фотографии. Ищу подсказки, кем мог бы оказаться этот человек.

Но их нет.

– Он выглядит так знакомо, – бормочу я, изучая еще один снимок.

Похоже, тут они на какой-то вечеринке. Изображение черно-белое, поэтому я не могу определить цвет ее платья, только то, что оно темного оттенка. Рукава и воротник платья украшены драгоценными камнями. И, разумеется, мне не требуется цветная фотография, чтобы определить, что на ней красная помада.

Рука мужчины покоится высоко на ее бедре. То, как он прижимает ее к себе, кажется почти собственническим. Властным.

Я никогда в жизни не встречала этого человека, но тем не менее я уверена, что он чертов ублюдок, готова поспорить на это.

И судя по натянутой улыбке на лице Джиджи и напряженным глазам, моя прабабушка тоже так считала.

– Подожди, дай я сделаю фото и загружу их в компьютер. Я могу запустить поиск по изображению.

Я наблюдаю, как Дайя делает свое дело, сосредоточенно сдвинув брови. Через несколько минут она поворачивает ноутбук ко мне и внимательно смотрит на меня.

– Отец Марка. Вот кто на всех этих фотографиях.

Мои глаза устремляются на нее, а сердцебиение учащается.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – спрашиваю я.

– Что лучший друг твоего прадеда мог быть влюблен в Джиджи и убить ее, когда узнал, что у нее был роман с другим? – резюмирует она, словно выхватывая мысли из моей головы.

Она вздыхает и опускает взгляд на фотографии.

– Не знаю. Это слишком громкий вывод, чтобы сделать его на основании нескольких жутких фотографий и одной записки. Несмотря на то, что записка действительно звучит угрожающе, этого тем не менее недостаточно, чтобы обвинить его в убийстве.

Я киваю, думая о том же. Что-то в этих фотографиях меня настораживает и вызывает мурашки по всему позвоночнику. Как бы я ни была возмущена дневником Джиджи и тем, как она лебезила перед своим преследователем, он никогда не вызывал у меня таких плохих чувств, как эта записка и фотографии. Тем не менее, я не могу раскрыть дело об убийстве, основываясь на одних лишь ощущениях. Мне нужны доказательства.