– Не очень.

Это правда. Я мало понимаю, как могу помнить свое имя, но не иметь ни малейшего понятия о том, что случилось со мной? Почему я помню, что это больница, а трубка в моей руке – капельница, или что гармонический ряд – это сумма бесконечного количества членов, но не свой первый поцелуй?

Доктор стучит по поручню кровати, чтобы привлечь мое внимание.

– Я доктор? – спрашивает он.

– Да.

– Почему?

– Потому что вы одеты в медицинский халат. И у вас эта штука, – стетоскоп, услужливо подсказывает мне мое сознание, – на шее, и говорите вы как доктор.

– А если бы мой халат и стетоскоп были на Сьюзен, не решила бы ты, что доктор она?

Наклонив голову, я смотрю на медсестру. Сьюзен улыбается и прижимает ладони к лицу. Я мысленно надеваю на нее халат и стетоскоп и вижу ее в точности, как он описал – доктором.

– Видишь ли, истина – понятие переменное и зависит от суждений того или иного индивида. Если бы ты увидела Сьюзен в коридоре, то могла бы сказать, что видела доктора, хотя на самом деле это одна из наших самых опытных медсестер. Воспоминание твоей матери о том, как ты одолжила платье у своей сестры, которое та тебе пообещала, будет отличаться от воспоминания об этом событии этой же сестры. Если ты поссорилась со своим парнем, его представление о том, кто виноват, будет не таким, как у тебя. Я посоветовал членам твоей семьи и друзьям не говорить с тобой о твоем прошлом до тех пор, пока не будет подтверждено, что ты полностью утратила эти воспоминания. Я напишу тебе записку в школу, а ты, в свою очередь, должна будешь предупредить об этом своих одноклассников. Их рассказы о прошлом могут изменить твои воспоминания или даже заменить их.

Меня начинает бить дрожь, когда я осознаю предостережение доктора. Поговорка «у каждой истории две стороны» начинает казаться страшной.

– Мне это не нравится, – говорю я доктору.

– Знаю, мне бы тоже не понравилось.

Я решаю, что должна скорее сама все вспомнить.

– Как много времени займет процесс восстановления памяти?

Может, мне удастся спрятаться ото всех до этого момента?

– Дни, недели, месяцы или даже годы. Мозг до сих пор остается великой загадкой, даже для врачей и ученых. Прости. Хотелось бы ответить тебе как-то получше. С другой стороны, как я уже говорил ранее, кроме ушибленных ребер, ты в отличном физическом состоянии.

Медсестра достает маленький флакон и вводит в него иглу шприца. Я наблюдаю за этим с легким беспокойством.

– Вы можете дать мне какое-то лекарство, чтобы помочь вспомнить?

– Конечно, – Сьюзен стучит по шприцу.

– А сообщить мне хотя бы незначительные детали о том, что произошло? – умоляю я. – Кто-то еще пострадал из-за меня? – Сейчас это самое важное. – В машине были другие люди? Кто-нибудь из моих родных?

Я стараюсь вспомнить свою семью, но четкой картинки не выходит. Только какие-то тени. Одна, две… три? Доктор упоминал маму и старшую сестру, а значит, я должна быть самой младшей в семье из четырех человек. А может, моя мама развелась и у меня трое братьев и сестер? Как я могу не знать этого? Кровь стучит в висках. Незнание убивает меня.

– Ты ехала одна. В другой машине было трое молодых людей, – говорит док Джоши. – Двое не пострадали, но один парень находится в критическом состоянии.

– О боже, – у меня вырывается стон. Хуже не придумаешь. – Кто это? И что с ним? Это моя вина? Почему я не помню, что произошло?

– Так твое сознание хочет тебя защитить. Это часто бывает с пациентами, пережившими тяжелый психологический стресс. – Он похлопывает меня по руке перед тем, как уйти. – Меня это не очень беспокоит, значит, и тебя не должно тоже.

Не беспокоит? Чувак, я лишилась рассудка в прямом смысле слова!

– Готовы принять парочку посетителей? – спрашивает медсестра после того, как доктор ушел.

Она вводит лекарство в пластиковый мешочек, висящий на крючке рядом с моей кроватью.

– Не думаю…

– Она очнулась? – щебечет голос из двери.

– Ваша подруга ждала несколько часов, чтобы увидеться с вами. Мне ее впустить? – спрашивает сестра Сьюзен.

Сначала у меня возникло желание сказать «нет». Я еле жива. Все тело болит, такое ощущение, что ушиблены даже пальцы на ногах. Меня совсем не привлекает мысль о том, чтобы улыбаться и притворяться, что со мной все хорошо, ведь обычно перед другими людьми нужно держать лицо.

Но еще хуже то, что любое общение с моими друзьями и семьей может привести к тому, что мои воспоминания могут оказаться чужими, а не моими собственными. Я утратила часть себя, и лучше бы мне держаться в полной изоляции, иначе моя память никогда не восстановится.

– Да, – я смогу собирать воспоминания по кусочкам. Сравнивать и сопоставлять факты. Когда они будут подтверждаться более чем одним источником, то их можно считать правдой. А с физической болью я справлюсь – меня гложет лишь неопределенность. Я киваю и повторяю: – Да.