Мои родители наняли специалиста, когда я вернулся из катакомб. Мама быстро поняла, что не в состоянии помочь мне, а отец устал просыпаться каждую ночь от моих криков. Он называл их моими маленькими припадками, и специалист — целитель разума по имени Отец Алджернон — послушно подтвердил мое состояние, поставив диагноз — истерия.

— Исключительно женская жалоба, — сказал он моим родителям, которые, в свою очередь, послушно заплатили ему за то, что он прописал тонизирующее средство вместо психушки — или, что еще хуже, экзорцизма.

Однако я все еще слышала, как они шептались в кабинете отца об одержимости демонами.

— Это не редкость, — серьезно говорил Отец Алджернон, — среди тех, кого коснулось колдовство. Мы часто видим это у их жертв — порча души. Черное семя, посеянное в слабых и безнравственных людях. Вы должны знать, что в этом нет вашей вины, милорд, ведь гнилые плоды растут даже в самых добрых и сердечных семьях.

После этого моя мать прогнала отца Алджернона из нашего дома, но почти год спустя я все еще не забыла его слов. Слабые. Безнравственные.

Когда мы с Одессой подходим к Boutique de vêtements de M. Marc поздним вечером, кажется, что они кружатся вместе с листьями.

Сверху на серебристой березе в честь Кануна Всех Святых висят бумажные летучие мыши, их крошечные крылышки трепещут на пронизывающем ветру. Внизу тыквы и тыквы усеивают порог дома. Кто-то вырезал на плодах широкие оскаленные рты и глаза, которые мерцают от чайных лампочек. По окну, на котором теперь красуется захватывающее платье из баклажанного крепа, скачут живые пауки, а вокруг фонарного столба на противоположной стороне улицы вьются гирлянды черных роз. Над дверью на четках висит человеческий череп.

Одесса, заметив, что я смотрю на него, говорит:

— Череп — это традиция Кануна Всех Святых в Реквиеме, а также четки.

— Почему?

Почему Мила не хочет видеть Михаля? Почему она не хочет с ним разговаривать?

И, что самое важное, почему она не хочет говорить со мной сейчас?

Я попыталась проникнуть сквозь вуаль. Вернувшись из кабинета Михаля с пустыми руками, я сосредоточилась на всех эмоциях, бушевавших во мне: смятении и гневе, даже надежде и ожидании.

Страх.

Как бы я ни умоляла ее появиться — или десятки призраков, которые заглядывали ко мне через полки, чтобы посмотреть на это зрелище, — она отказалась отвечать, оставив меня тушеваться и листать Как Общаться С Мертвыми до приезда Одессы. Оставив меня, с горечью думаю я, на шаг ближе к своей гибели.

Без оружия мой план не сработает.

— Наверное, можно сказать, что у вампиров мрачное чувство юмора. — Глаза Одессы слишком долго задерживаются на моем лице. Если бы я не знала лучше, то могла бы подумать, что она выглядит обеспокоенной. Возможно, я выгляжу слишком бледной, слишком осунувшейся после того, как узнала тайну Михаля. Возможно, я задаю недостаточно вопросов. Однако когда я все же не могу заставить себя ответить, она решительно продолжает. — Ранняя церковь попыталась перенять древний языческий обряд Самайн, выбрав тридцать первое октября и первое ноября для Кануна Всех Святых и Дня Всех Святых — для удобства обращения, объясняли они. Довольно неприятная привычка, которую они выработали. Конечно, они не ожидали, что нежить тоже примет в этом участие. — На это она ухмыляется и поднимает брови, но когда я просто киваю, вздыхает. Затем, словно ей больше нравится вырывать собственные глаза и прибивать их к двери: — Хочешь поговорить об этом? Что тебя беспокоит?

Что бы меня ни беспокоило. Я чуть не смеюсь, но вместо этого заставляю себя спросить:

— Ранняя церковь знала о вампирах?

— Мелком. — Поджав губы, она еще секунду изучает меня, прежде чем ласково погладить череп по щеке и пройти в магазин. — Еще раз здравствуйте, Отец Роланд. Вы хорошо выглядите.

И вот оно — именно то, почему Мила не хотела разговаривать со своей семьей. У меня сводит живот, когда я смотрю, как череп мерзко раскачивается взад-вперед, и я сопротивляюсь желанию снять его, чтобы упокоить голову бедного отца Роланда. Пусть Михаль скорбит по своей сестре, но сколько еще людей скорбят из-за него?

— О! — восклицание мсье Марка разносится по магазину, когда я следую за Одессой, и мне требуется несколько секунд, чтобы отыскать его белесые волосы среди тел, наваленных внутри. Он стоит на коленях у подола прекрасной вампирши на средней платформе, а Борис и Роми снуют туда-сюда между его рабочим столом и двумя другими вампирами-покровителями, измеряя, прикалывая, укалывая и укладывая со сверхъестественной скоростью.

— Bonjour, мсье…, — начинаю я, но он проносится мимо нас с Одессой, хватая со стены сзади золотую цепь.