Димитрий морщится от моего выражения лица и низко кланяется.

— Я причинил вам неудобства. Прошу прощения. Я представлял себе все это совсем по-другому, и мне жаль.

Голова начинает болеть, но все же я должен спросить:

— Почему замок гудит при моем появлении? Почему слуги говорят обо мне?

Он не отвечает, серьезно шагая назад. Однако в последнюю секунду он колеблется, и что-то похожее на сожаление проступает в его чертах.

— Мне очень жаль, — повторяет он. — Милые создания никогда не задерживаются в Реквиеме.

Затем он поворачивается на пятках и уходит.

Однако у меня мало времени, чтобы обдумать его предупреждение — каким бы зловещим оно ни было, — потому что в следующую секунду двери из черного дерева распахиваются внутрь, и между ними появляется Михаль. Несколько секунд он ничего не говорит. Затем он вскидывает бровь.

— Разве невежливо задерживаться в дверях? В любом случае… — Он протягивает бледную руку, его черные глаза не отрываются от моих. — Присоединяйтесь ко мне.

Игра в Вопросы

К моему удивлению, кабинет Михаля оказался небольшим. Интимный. Стены отделаны изумрудно-зелеными шелковыми панелями, а в центре комнаты возвышается темный лакированный стол. На нем тикают и кружатся всевозможные диковинные предметы — золотые часы с маятником в виде прекрасной женщины, парящее серебряно-жемчужное яйцо, растение плющ с темно-зелеными листьями. Под последним лежит стопка книг в кожаных переплетах. Они выглядят старинными.

Дорогие.

Вообще, все в этой комнате выглядит дорого, и я…

Я опускаю взгляд на свое белоснежное платье, но нежное кружево было безвозвратно испачкано — пропитано, испорчено — и теперь напоминает внутреннюю часть изношенного ботинка. Не совсем коричневые и не совсем серые. Но и не совсем удобно. Оно натирает мне кожу, когда я переминаюсь с ноги на ногу под холодным взглядом Михаля.

— Пожалуйста. — Он сидит за столом, опершись на него локтями, и разглядывает меня, сцепив пальцы. Когда я перевожу взгляд на него, он наклоняет голову к мягкому креслу напротив. В очаге рядом с ним пылает пламя, наполняя комнату светом и восхитительным теплом. Однако, как и в моей комнате, ставни закрывают арочные окна за его спиной. Они закрывают нас, как реликвии в склепе. — Садитесь.

Со своего места у двери я не сдвигаюсь ни на дюйм.

— Нет, спасибо, мсье.

— Это была не просьба, мадемуазель. Вы сядете.

Я по-прежнему отказываюсь двигаться.

Потому что посреди его стола, среди книг, плюща и часов, стоит инкрустированный драгоценными камнями кубок, наполненный еще большим количеством крови. Я стараюсь не смотреть на него, потому что если я подумаю, почему в этом кубке кровь, я могу закричать. Я буду кричать и кричать, пока не смогу больше кричать, или, возможно, пока Михаль не вырвет мои голосовые связки и не повесит меня на них.

С холодной улыбкой он наклоняет голову, словно разделяя ту же черную фантазию.

— Вы всегда такая утомительная?

— Вовсе нет. — Подняв подбородок, я сцепила руки за спиной, чтобы скрыть их дрожь. — Я просто предпочитаю стоять. Неужели в это так трудно поверить?

— К сожалению, Селия Трамбле, я не верю ни одному вашему слову.

Селия Трамбле.

Хотя я вздрагиваю при звуке своего настоящего имени, он, кажется, этого не замечает. Одной рукой он медленно перетаскивает стопку пергаментов в центр стола.

— Такое красивое имя — Селия Трамбле. — Все еще улыбаясь, он повторяет мое имя, словно наслаждаясь его вкусом на языке. — Родилась двенадцатого октября в королевстве Бельтерра, город Цезарин. Точнее, родилась в доме по адресу: бульвар Бриндель, 13, Западная Сторона. Дочь Пьера и Сатины Трамбле и сестра покойной Филиппы Трамбле, погибшей от руки Морганы ле Блан.

Я резко выдохнула при упоминании сестры.

— Как вы…?

— Ваши родители не воспитывали вас, не так ли? — Он не отрывает взгляда от своей стопки пергаментов; очевидно, он запомнил информацию. Он запомнил меня. — Нет, эта обязанность легла на плечи вашей няни, Эванжелины Мартин, которая погибла в битве при Цезарине в начале этого года.

У меня свело живот, словно я пропустила шаг.

Эванжелина Мартин. Погибшая.

Слова звучат странно и чуждо, как будто произнесены на другом языке.

— Что вы… — О Боже. Я в ужасе смотрю на него, а потом прижимаю руку ко лбу. Нет. Я качаю головой. — Нет, здесь… здесь должна быть какая-то ошибка. Эванжелина не… — Но мой голос дрожит, превращаясь в нечто маленькое и неуверенное. Я никогда не читала окончательный реестр смертей после битвы при Цезарине. Правда, Жан-Люк спрятал его от меня, но мне все равно следовало постараться, чтобы найти его, отдать дань памяти павшим. Эванжелина могла быть одной из них.

Михаль недоуменно вскидывает бровь.