— Мы по-прежнему друзья, — повторяю почти на автопилоте; как бы я хотел, чтобы это была правда.

— Ну и хорошо, — она присаживается рядом. — Тогда не злись на меня. Я не пытаюсь тебя охмурить, ничего подобного.

— Хм, то есть за свою добродетель можно не беспокоиться? — фыркаю я в ответ. — Ну, спасибо и на том.

Лила закатывает глаза.

— Нет, я понимаю, зачем ты пришла. Наверное, тебе приятно, что он мертв.

Вспоминаю слова Захарова: «После его смерти тебе спокойнее спать по ночам». Нет, я отказываюсь так думать.

— Теперь ты чувствуешь себя в безопасности.

Лила смотрит на меня с изумлением, словно поверить не может в услышанное, а потом смеется:

— Трудно снова стать девочкой — человеком с руками и ногами. Носить одежду, ходить в школу. Снова говорить. Иногда я чувствую...

— Что?

— Будто... Не знаю. Это же похороны твоего брата, мне следует спросить, что чувствуешь ты.

Делаю большой глоток. Как кстати этот кофе.

— Вот уж о своих чувствах я бы сейчас меньше всего хотел рассказывать.

— Я умею утешать. — Улыбка у нее получается жестокая.

— Полегче, мы ведь бережем мою добродетель! Давай, ты что-то собиралась сказать.

Она задумчиво пинает стенку. У ее черных начищенных туфель открытый носок — видно ноготь большого пальца, накрашенный ярко-синим лаком.

— Ладно. Ты когда-нибудь злился по-настоящему сильно? Будто весь мир готов разнести в пух и прах, и все равно будет мало? Когда не знаешь, как успокоиться, и от этого пугаешься, но из-за страха только злишься еще больше?

— Я думал, мы договорились не обсуждать мои чувства.

Стараюсь говорить беззаботно, потому что очень хорошо понимаю, о чем она. Как будто Лила вслух выразила мои собственные мысли. Девушка уставилась в пол, уголки губ дрогнули.

— А я вовсе не их обсуждаю.

— Да?

— Иногда я ненавижу все на свете. — Она смотрит на меня серьезно.

— Я тоже. Особенно сегодня. Даже не знаю, что должен чувствовать. К Филипу. Ну, понимаешь: мы не в очень хороших были отношениях. Само собой. А я тут все вспоминаю. Стыдился ли он того, что сделал со мной? Может, именно поэтому не мог мне в глаза смотреть? Но ведь именно Филип отказывался меня простить. Мы, можно сказать, сквитались — ладно, даже не совсем сквитались, но все-таки. Но он упорно не признавал свою вину и меня считал врагом. Будто я перестал для него человеком быть. Братом.

Не надо бы все это говорить, но я не могу остановиться:

— И ты. Ты была моим единственным настоящим другом. Ну, еще школьные друзья, но обычно мама все портила, или мы меняли школу из-за ее очередной аферы, или они узнавали про мою семью. И все. А ты совсем другое дело.

Когда-то я мог тебе все рассказать, вообще все — а потом думал, что убил тебя, а теперь ты наконец вернулась, а я не могу... Ты... Она отняла...

Лила быстро наклоняется. Чувствую на своей щеке ее мягкие губы.

Закрываю глаза. Какое теплое дыхание. Стоит лишь чуть наклонить голову, чуть-чуть поддаться, и получится настоящий поцелуй. Поцелуй Лилы смоет прочь скорбь, боль и вину. Я хочу этого больше всего на свете.

— Ты думаешь, что не можешь получить всего, чего так жаждешь. Но ты сможешь, — говорит она тихо, стирая помаду с моей щеки. — Просто еще не знаешь об этом.

От прикосновения ее перчатки у меня вырывается вздох.

С речами покончено, и дедушка ведет меня к черному лимузину. Усаживаюсь на заднее сиденье возле матери. Она уже открыла мини-бар и наливает себе что-то темно-коричневое в стакан для виски. Следом забирается Баррон.

Машина трогается. Мы молчим. В стакане звякают кубики льда, кто-то прерывисто вздыхает. Я закрываю глаза.

— Не знаю, что делать с вещами Филипа, — ни с того ни с сего начинает мама. — Маура не хочет ничего забирать. Придется сложить их в его комнату в старом доме.

— Только я там все повыкидывал, — ворчит дедушка.

Мать словно не слышит.

— Вы двое, когда уберется полиция, запакуйте вещи. — Ее голос срывается в истерику. — Когда-нибудь они могут понадобиться его сыну.

— Не понадобятся, — устало отвечает Баррон.

— Откуда тебе знать.

Она наклоняется налить еще спиртного, но в этот момент лимузин наезжает на кочку, и все проливается на платье. Мама плачет. Ее тело сотрясают тихие приглушенные рыдания, так непохожие на громкие стенания в похоронном бюро.

Хватаю салфетки, чтобы промокнуть пятно, но она отталкивает мою руку и повторяет сквозь слезы:

— Откуда тебе знать. Посмотри на Касселя. Он же надел отцовский костюм.

— Да, — соглашается брат, — только этот костюм из моды вышел лет сто назад.

Я пожимаю плечами, стараясь ему подыграть. Дедушка ухмыляется:

— Шандра, все будет хорошо.

Но мама только качает головой.