Я была расстроена, потому что было намного легче, когда я знала, что он не только непригоден, но и не заинтересован в правлении. Всякий раз, когда я смотрела на кровавую корону на его голове, мне приходилось притворяться.

Это не помогло, так как он сразу убедил знать в своем праве властвовать над ними. Его репутация жестокости заставляла их опасаться его. Его коронация заставила их поверить, что все удовольствия возможны.

— Итак, — сказала я. — Тебе нравится быть моей пешкой?

Он лениво усмехнулся, как будто не возражал против наживки.

— Пока.

Мой взгляд заострился.

— «Пока» будет длиться довольно долго.

— Ты выиграла для себя год и один день, — сказал он мне. — Но многое может произойти за год и один день. Дай мне все указания, какие захочешь, но ты никогда не сможешь предусмотреть абсолютно все.

Когда-то я была тем, кто сбил его с толку, тем, кто разжег его гнев и уничтожил его самоконтроль, но каким-то образом все изменилось. С тех пор я каждый день ощущаю этот промах.

Сейчас, когда я смотрю на него, лежащего на кровати, я чувствую себя выведенной из равновесия. Сильнее, чем когда-либо.

…

Таракан влетает в комнату, когда поздний дневной свет струится с холма над нами. На его плече сова с хоботом, когда-то посланница Даина, теперь посланница Двора теней. Это называется Львиный зев, хотя я не знаю, кодовое ли это имя.

— Живой совет хочет тебя видеть, — говорит Таракан. Львиный зев моргает на меня сонными черными глазами.

Я стону.

— По правде говоря, — говорит он, кивая в сторону кровати, — они хотят его видеть, но приказывать ему можешь только ты.

Я стою и потягиваюсь. Затем, пристегнув ножны, я направляюсь в гостиную своих апартаментов, чтобы не разбудить Кардана.

— Как поживает Призрак?

— Отдыхает, — говорит Таракан. — О прошлой ночи ходило много слухов, даже среди дворцовой стражи. Сплетники начинают сплетничать.

Я направляюсь в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Я полоскаю горло соленой водой и протираю лицо и подмышки тканью, намазанной лимонным вербеновым мылом. Я расчесываю свои спутанные волосы, слишком измученная, чтобы справиться с чем-то более сложным.

— Полагаю, ты уже проверил проход, — кричу я.

— Да, — говорит Таракан. — И я понимаю, почему этого не было ни на одной из наших карт — нет никакой связи с другими проходами в любой точке по его длине. Я даже не уверен, что он был построен, когда они были нарисованы.

Я рассматриваю картину с часами и созвездиями. Звезды пророчат влюбленного.

— Кто спал там до Кардана?

Таракан пожимает плечами.

— Несколько человек. Никого особо примечательного. Гости короны.

— Любовницы, — говорю я, наконец-то собравшись. — Любовницы Верховного Короля, которые не были супругами.

— Да. — Таракан кивает на спящего Кардана. — И это место выбрал для сна наш Верховный Король?

Таракан бросает на меня многозначительный взгляд, как будто я должна знать ответ на эту головоломку, когда я вообще не понимаю, что это головоломка.

— Не знаю, — отвечаю я.

Он отрицательно качает головой.

— Тебе лучше пойти на заседание Совета.

Не могу сказать, что это не облегчение — знать, что когда Кардан проснется, меня не будет рядом с ним.

Удалённые сцены

Мадок

Мадок родился на поле боя. Его мать перерезала пуповину своим клинком, привязала его к плащу и продолжала сражаться, даже когда ее бедра были в красных пятнах, а новорожденный выл, как умирающие фэйри вокруг них. Она выиграла в тот день и продолжала одерживать победы дальше, но всегда напоминала Мэдоку, что он выиграет, только если вспомнит, что одна победа не определяет все последующие. Рожденный в крови, как говорят красные колпаки, рожденный для кровопролития.

Он прошел через битвы множество раз за последние несколько месяцев. И думал о том, что Джуд сказала в тот момент, когда он понял, что она отравила его. Когда он не был уверен, хочет ли она, чтобы доза оказалась смертельной.

Отец, я та, кем ты меня сделал.