Рядом с кроватью сидят двое придворных прихлебал – одна из них в платье, второй в брюках и камзоле с длинным разрезом на спине для крыльев. Та, что в платье, читает какую-то ерунду из сборника модных сонетов. Служанка, приходившая ко мне с сообщением от леди Аши, зажигает свечи, от которых по комнате растекается аромат шалфея, гвоздики и лаванды. Когда я вхожу, придворные продолжают сидеть чуть дольше, чем положено, а поднявшись, кланяются мне так вяло, словно пребывают в летаргическом сне. Леди Аша остается, разумеется, на кровати, смотрит на меня с легкой улыбкой и таким видом, будто нам с ней обеим известен один крайне неприятный секрет.

Впервые за долгое время думаю о своей собственной маме. Вспоминаю, как она откидывала голову, когда смеялась. Как позволяла нам летом допоздна играть на заднем дворе, гоняясь друг за другом в лунном свете. Помню свои липкие от растаявшего фруктового льда ладони и тяжелый запах гари из отцовской кузницы. Вспоминаю дневные прогулки, мультяшки по телевизору в гостиной, укусы комаров на моей коже. Думаю о том, как мама несла меня от машины до кровати, когда я засыпала во время долгих поездок. Вспоминаю дремотное, теплое ощущение, когда тебя несут на руках по воздуху.

Кем бы я была без всего этого?

– Можете не подниматься, – говорю я леди Аше. Она удивленно смотрит на меня, затем обижается, вспомнив о том, что обязана оказывать мне положенные в моем новом положении знаки внимания. По выражению глаз придворного в камзоле с разрезом догадываюсь, что он, едва выйдя из этой комнаты, начнет рассказывать всем подряд о том, чему только что оказался свидетелем. Очень сильно сомневаюсь в том, что рассказанная им история выставит меня в благоприятном свете. Плевать.

– Мы поговорим позже, – холодно говорит своим друзьям леди Аша.

Они совершенно спокойно относятся к тому, что их выставляют из комнаты, и еще раз – теперь уже по всем правилам – поклонившись нам обеим, исчезают. Дверь еще не успевает закрыться за ними, а я уже слышу, как они начинают горячо перешептываться друг с другом.

– Ты очень любезна, что согласилась навестить меня, – говорит мне мать Кардана. – Притом что так недавно вернулась к нам. И так недавно взошла на трон.

С трудом удерживаюсь, чтобы не улыбнуться. Неспособность лгать напрямую рождает порой очень, очень причудливые выражения.

– Подойди, – говорит она. – Присядь ненадолго рядом со мной.

Знаю, Бомба сказала бы сейчас, что я вновь позволяю командовать собой, но мне кажется мелочным обращать внимание на такое незначительное самоуправство.

– Когда я привела вас из Башни Забвения в мое логово шпионов, – говорю я на тот случай, если ей необходимо напоминание о том, почему меня лучше никогда не злить, – вы сказали, что хотите держаться подальше от Верховного короля, вашего сына. Но теперь, как я вижу, вы с ним поладили. Что ж, вам это должно быть приятно, поздравляю.

– Такого ребенка, как Кардан, было нелегко любить, – делает недовольную гримасу леди Аша. – Со временем он становился только хуже и хуже. Он не терпел ни малейшего покушения на свою свободу – вопил, брыкался, мог даже укусить меня. Мог найти игру и сосредоточиться на ней до тех пор, пока не выигрывал, а выиграв, дотла сжигал все фигуры и фишки. Тех, кто переставал оказывать ему сопротивление, он начинал презирать.

– И вы предупреждаете меня об этом по своей доброте душевной? – спрашиваю я, глядя ей в глаза.

– Я предупреждаю тебя об этом потому, что это уже не имеет значения, – натянуто улыбается она. – Ты обречена, королева Эльфхейма. Ты уже любишь его. Ты уже любила его и тогда, когда расспрашивала меня о нем, а не о собственной матери. И ты будешь по-прежнему любить его, смертная девушка, еще долго после того, как его чувства к тебе испарятся, словно утренняя роса.

Не могу не подумать о молчании Кардана в ответ на мой вопрос о том, нравится ли ему, что я его боялась. Какая-то часть его души всегда будет восторженно тянуться к жестокости. И даже если Кардан вдруг станет другим, это не означает, что он не сможет перемениться вновь.

Ненавижу быть дурой. Ненавижу, когда чувства начинают брать верх над моим разумом, делая меня слабой. Но страх оказаться дурой именно в нее меня и превращает. Ответ на загадку Кардана я должна была найти намного раньше. И даже если я не понимала, что это загадка, у меня все равно оставалась масса всевозможных уловок, которые можно было пустить в ход. Но нет. Я была настолько посрамлена тем, что попалась Кардану на крючок, что вообще перестала искать обходные пути, даже думать о них забыла. И даже после того, как нашла один из таких путей, не удосужилась придумать, каким способом его использовать.

Возможно, это не самая плохая вещь на свете – желание быть любимой, даже если тебя не любят. Даже если это причиняет боль. Возможно, люди не всегда бывают такими уж слабыми существами.

Может быть, проблемой всему был стыд?

Но, похоже, не только мои собственные страхи были причиной того, что я так долго оставалась в изгнании.

– Так вы поэтому перехватывали письма, которые он мне посылал? Чтобы защитить меня? Или из боязни, что я ему не надоем? Потому что, миледи, я всегда буду оставаться для него вызовом.