Его рука расслабилась, продолжая оставаться на моей голове, но немного ослабив контроль. Я наклонилась вперед, прижавшись дразнящим поцелуем к головке его члена.

— Блять, — прошептал он, приподняв бедра и наблюдая за мной. — Почему?

— Потому что я хочу, — ответила я, широко раздвигая рот и неторопливо втягивая его в себя.

Сначала я обхватила только головку и провела по ней языком, а затем опустилась еще ниже и взяла его глубже. Он застонал, когда я отстранилась, и сместился, чтобы занять более удобное положение, когда я снова втянула его в себя.

Он прижался ко мне, выгнув бедра, чтобы дать мне больше, чем, по его мнению, я могла взять. Я сглотнула, вбирая его в горло, и увидела, как расширились его глаза от удивления. Он крепче вцепился в мои волосы, отстраняя меня от своего члена, а я самодовольно смотрела на него.

Я хотела, чтобы он знал. Я хотела, чтобы его это беспокоило.

Я хотела, чтобы это привело его в ярость, ведь он был причастен к тому, что со мной сделали. Он приложил руку к тому, что мне пришлось научиться ублажать его, пусть даже косвенно.

— Ты уже делала это раньше, — сказал он, и его голос понизился до рокота, когда он потянул меня вверх.

У меня не было выбора, кроме как отпустить его, позволив ему усадить меня на колени, когда он двинулся, чтобы сесть передо мной.

Я ничего не сказала, но не смогла удержаться от ухмылки, глядя на его ревность.

— Я должна была сохранить свою первую кровь для тебя. Однако это не значит, что мне не пришлось делать другие вещи, чтобы научиться в конце концов доставлять тебе удовольствие.

Он замолчал, выпустив из рук мои волосы, и опустил руку на бок.

— Что ты только что сказала?

— Не притворяйся, что ты не знал, — сказала я с насмешкой, не в силах сдержать гнев, когда потянулась вниз и снова обхватила его пальцами.

Он все еще был твердым, несмотря на гнев, и шипел сквозь зубами, когда я сжимала и разжимала его.

Он накрыл своей рукой мою, удерживая меня, а другой рукой провел по моей щеке.

— Кто? — спросил он, стиснув зубы, чтобы проглотить это слово.

— Большую часть времени я сама выбирала, кого хотела, если только не проигрывала бой, — сказала я, пожав плечами.

Его настойчивость остудила мой гнев и желание, чтобы он узнал, заставив меня усомниться в том, был ли он частью этого. Он был в ярости, и это было неоспоримо, глядя на него.

Комната, казалось, становилась все темнее от его ярости, свет, который я чувствовала внутри него, гас, пока не осталась только тьма.

— Если только ты не проигрывала бой… — сказал он, и его голос прервался.

— К восемнадцати годам я уже научилась не проигрывать, и тогда мой отец начал делать ставки не только на деньги, — объяснила я, оправдываясь за те несколько раз, когда проигрывала.

По словам отца, если я не собираюсь быть лучшим бойцом, то, по крайней мере, могу научиться правильно отвлекать Сосуд, что мне вообще никогда не приходилось драться.

— Того, что сделала с ним Шарлотта, никогда не будет достаточно, — сказал Грэй, не сводя с меня взгляда, взял мое лицо в свои руки и прижался лбом к моему.

— Ты действительно не знал? — спросила я, потрясенная.

После того как он рассказал, что знал моего отца и направил его на этот путь мести, я предположила, что он узнал все о том, как меня готовили к нему. Это принесло ему какое-то больное удовлетворение от осознания того, что он готовил меня к тому, чтобы доставить ему удовольствие, задолго до того, как я узнала его имя.

— Он должен был дать тебе хорошую жизнь. Воспитывать тебя для мести, да, но я сказал ему, чтобы он обращался с тобой хорошо и сделал так, чтобы ты была счастлива, — сказал он.

— И, вероятно, таким образом ты гарантировал, что он будет жестоко обращаться со мной. Ты отнял у него все. Ты убил его сестру, и даже если он не знал, что это был ты, он обвинил в этом Сосудов. Ты отнял у него то, что он любил, и он причинил боль единственной вещи, которая, казалось, имела для тебя какое-то значение, — ответила я, покачав головой.

Грэй думал, что достаточно хорошо понимает моего отца, чтобы предугадать его поведение.

Но он ни черта не знал.

— Может, я и не умел тогда любить, но я все равно помнил, что это такое — любить. Я не мог представить, что мужчина может сделать что-то подобное с тем, кого он любит…

— И это была твоя первая ошибка, — сказала я со злобным смешком, покачивая головой из стороны в сторону. — Мой отец никогда не любил меня. Я была для него лишь инструментом, идеей, которую ты подбросил.

Он сглотнул, опустил одну руку, чтобы схватиться за подстилку под собой. Он сжал ее так сильно, что она разорвалась, заставив меня сглотнуть, когда эти золотистые глаза впились в мои.

— Почему ты боишься темноты? — спросил он, и я сразу поняла, что он имеет в виду повязку на глазах во время Жатвы.