Не помню, сколько времени я провела, валясь на грязном полу в собственных слезах и крови. Знаю точно, что достаточно долго. Рядом у моих ног лежит бутылка воды, которую Хью бросил в меня, пока уходил.

Мне еле удаётся принять сидячее положение. Каждый миллиметр моего лица болит так, словно я стала чьей-то грушей для битья.

Бросаю взгляд в сторону двери. Хватаю бутылку и ослабшими пальцами едва открываю крышку. Принюхиваюсь, убеждаясь в том, что это действительно просто вода, потом подношу горлышко бутылки к губам и вливаю в себя прохладную жидкость. Вода стекает вниз, пара капель разливается и катится по шее, вызывая приятную дрожь. Я умирала от жажды, поэтому глоток этой драгоценной воды оказался для меня настоящим спасением и единственной хорошей вещью, которую я получила находясь здесь. Однако всё выпивать я не решаюсь. Ещё неизвестно, сколько я здесь продержусь, и будут ли эти мерзавцы давать мне пить ещё, поэтому стоит экономить. Хоть моё тело уже практически обессилено, но разум ещё на месте.

Плотно закрыв крышку, я откладываю бутылку в сторону и вновь рассматриваю помещение, в котором сижу.

Моя смерть пока им не нужна. Я нужна им живой. Может, только покалеченная, но живая. А значит смерти можно не дожидаться. Стоит ожидать пыток и страданий.

Не знаю даже, что из этого хуже...

Телефон Хью, появляется в голове мысль. Я ведь могу как-то выкрасть его и попытаться связаться с кем-то. Я могу позвать на помощь. Конечно, подобные действия повлекут за собой серьёзные последствия. Но я должна хотя бы попытаться что-то сделать.

Встаю на дрожащих ногах и иду к окну, осторожно выглядывая из него. За ним стоят двое человек: двое взрослых что-то бурно обсуждающих мужчин. Даже через небольшую щель я вижу по пистолету у них на поясе. Затем я вглядываюсь в лес, будто по одному его виду смогу понять, где нахожусь. Но внутрь закрадывается маленькая, но всё же ясная искорка надежды, когда я вижу тоненькую серую полосу там, на земле, подальше от высоких деревьев.

Трасса!

Здесь есть трасса. А если есть трасса, значит есть и люди. И проезжающие машины...

* * *

Однажды Гаю довелось узнать, что значит разбитое сердце. И хоть все решали за него и в один голос утверждали: «У Кровавого принца не может быть сердца!», всё же он кое-что да чувствовал. Люди ошибались. Глубоко ошибались.

Человек — существо, способное меняться. Наши действия обязательно меняют нас. Гай не рождался тем, кем он был всю сознательную жизнь под гнётом отца. Он умел любить. И если любил, то любил только чисто, верно и искренне.

Однажды такая любовь едва не лишила его жизни.

Гай смутно помнит тот день. Дождь словно оплакивал утрату вместо него, небо потемнело, словно говоря, что надежды на нормальную жизнь у него не будет никогда.

Ты не заслуживаешь нормальной жизни, — твердило ему небо. — Ты обречён страдать. Все вокруг будут топтать тебя, пользоваться тобой, ты никому не нужен.

Гай в тот день напился до того состояния, когда не чувствуешь уже ничего. Этого он и добивался, в прочем. Вылез на балкон, пока поместье Харкнессов едва умещало в себе красивых и пьяных гостей отца. Очередная вечеринка, очередное мероприятие богатых засранцев. На улице было холодно и всё мокро от льющегося дождя. Грохот с неба и бьющиеся капли заглушали тошнотворную музыку, игравшую живым оркестром дома, так что Гай решил, что это идеальное место для последней минуты своей жизни. Он бросил бутылку в сторону, упал на колени и вытащил пистолет. Гай ненавидел себя за проявившуюся слабость, но не мог перестать чувствовать, как разрывалось от досады сердце.

А ещё он не хотел вместо этого получить очередное унизительное наказание от отца. Легче самому всё сделать.

Он в ту ночь приставил дуло к виску.

Всего один выстрел — и всё больше не будет иметь смысла. Один только выстрел — и не будет больше боли.

Так он считал, жалея лишь о том, что не догадался сделать этого раньше.

Может быть, мир будет не таким мрачным, если один из Харкнессов умрёт, — пронеслось в голове Гая. Он горько ухмыльнулся своим мыслям, посчитав их достаточно забавными. Харкнессы будто считают себя бессмертными, упиваются богатством и властью все эти века. Но всему так или иначе приходит конец.

Гай хочет поставить конец, по крайней мере, своей жизни.

Он зажал курок, готовясь стрелять, а перед глазами возник образ, который и стал причиной всего этого сумасшествия. Её светлые волосы и яркие голубые глаза, какие, как ему казалось, смотрели на него с любовью. С такой же, с какой он смотрел на неё. Но всё же это было не так.

Гай опустил голову, желая прогнать образ своей первой жестокой любви, и приготовился нажимать.

Один выстрел. Просто один выстрел.