Зверь рычит, все сильнее тараня податливое тело, он слишком долго шел за своей жертвой, чтобы отпустить ее так просто.

Но жертва не сжимается в ужасе, не хрипит от боли. Она раскрывается все больше, она охотно подставляется под клыки животного, не переставая то ласкать его, то неистово отвечать на его поцелуи. И это ломает психику покруче любого эксперимента. Это вынуждает все сильнее долбиться в нее, рыча, ругаясь сквозь зубы, чтобы вдруг ощутить, как проткнула ребра спираль стальной пружины, вспоров кожу, вырвавшись из тела, разорвав на части легкие. И уже невозможно дышать. И я выгибаюсь, изливаясь в нее, стискивая ладонями хрупкие бедра.

Безумие вылетело наружу, оставив после себя пустоту. Не освобождение, а затягивающую, засасывающую в глухую пропасть пустоту.

Проект полетел к чертям. Долгие годы опытов. Огромные финансовые средства. Но единственное имело значение сейчас – это то, что не хотелось сломать ее тут же. Как я делал это всегда. Игрушки. Зачем они, если знаешь, что больше не будешь играть в них? Отдать другим нельзя. Поэтому лучше разбить. Разодрать. И чем больше осколков получится, тем острее будет послевкусие.

Но с ней… я вдруг четко осознал, что не наигрался. Тогда я еще верил, что играю.

Холодная вода размеренно била по коже крупными каплями, а мне все еще казалось, что я горю и не остываю. Словно от капель шел пар, когда они касались воспаленной кожи. И там, где остались следы от нашей бешеной страсти, щипало и саднило. Я смотрела на жидкое мыло и думала о том, что смою с себя его запах… Мне кажется, я просидела там несколько часов, не решаясь намылиться, вымыть волосы и всю себя. На внутренней стороне бедер следы моей крови и его спермы. Принадлежность обрела четкие формы, объем. Перестала быть просто фактом, стала осознанной… я ее приняла, как принимала его в себя, извиваясь под жилистым, мускулистым телом, и впервые в жизни кричала от наслаждения.

Осталось послевкусие, терпкое, острое. Везде. Я все еще чувствовала прикосновения Нейла и жестокие, сумасшедшие ласки. Если бы не умирать так скоро, то я уверена, что мне этих воспоминаний хватило бы на несколько жизней вперед. Каждый стон, рычание, хриплый голос, неумолимые толчки плоти.

Я не спрашивала себя, почему он набросился на меня, как голодный зверь, почему наплевал на проект. Мне не хотелось думать ни о чем. Нейл хотел меня. И это самое безумное ощущение – быть желанной тем, кого сама хочешь до дикости.

Я думала о том, как ничтожно звучит слово «хочу» и как безлико слово «люблю». Неужели можно назвать желанием острую необходимость, жизненно важную потребность, которую можно сравнить с дыханием или сердцебиением? Когда прикосновение несет боль от жажды новых прикосновений. Никогда не думала, что жестокость может быть нежной, а нежность болезненной, но каждая ласка Нейла была одновременно и нежной, и грубой. Я знала, на что способны Деусы. Нас этому учили, я знала, ЧТО он мог сделать со мной, в какую пытку превратить каждое проникновение и касание – я бы выла в агонии дикой боли. Он мог разодрать меня части и трахнуть каждую из них изощренно, жестоко, получая свою основную пищу – чужую боль, самое вкусное ментальное лакомство таких, как он. Я же орала от наслаждения, от ненормального сумасшедшего наслаждения. Нейл был со мной нежен настолько, насколько мог бы быть нежным Деус. И это сводило меня с ума от непонимания… это связывало сильнее страха, сильнее фанатизма, сильнее поклонения.

Я не хотела ничего анализировать, ничего не хотела сейчас, кроме как закрывать глаза… и снова, и снова возвращаться в эти минуты и секунды бешеного счастья. И за каждое мгновение последует расплата, за каждый осколок эйфории – боль. Тогда я еще этого не понимала. Тогда я вообще ничего не понимала. Куда лезу и что хочу получить, в ком хочу разбудить чувства.

Вы когда-нибудь хотели дотронуться до солнца? Или сжать пальцами пламя?

Я сделала и то и другое. Обожглась, теперь вся покрыта ожогами изнутри и снаружи, но я трогала это солнце и сжимала в своих руках пламя, оно лизало мое тело, я могу потрогать каждую метку, оставленную им, в виде тонких царапин на бедрах, следов от клыков на плечах, на груди. Трогая кончиками пальцев губы, я улыбалась… они настолько чувствительны, настолько болезненны, истерзаны его жестокими поцелуями, опухшие, саднящие. Как и там, между ног, где все ноет и болит от его вторжения. Но я бы ни за что не согласилась, чтобы было иначе. Я готова драться за каждую метку на моем теле, если бы их захотели свести. Это лучшие украшения из всех, что я когда-либо видела в своей жизни.