Я прижималась лицом к его груди, терлась о нее, как обезумевшая от тоски по хозяину кошка, ей все равно, какой он подонок и ублюдок, она соскучилась, ей нужны его руки и его запах. Может быть, потом она его укусит или выцарапает ему глаза, но сейчас ей необходимо быть с ним и закрывать от наслаждения глаза. Сейчас я была не готова разорвать контакт с его телом ни на миллиметр. Мне была нужна эта передышка от всей нашей жути. И я слишком изголодалась по нему. Это даже не голод, нечто более мощное, страшное и иссушающее по своей силе. Никогда не думала, что люди могут испытывать нечто подобное. И ни с кем не испытывала. Только со своим Сашей, со своим страшным диким зверем, которого сама же приручила и сама же натравила на себя.

Я водила по его коже кончиками пальцев, чувствуя рельефы мышц, старые и новые шрамы, изучала его заново, чтобы запомнить каждый изгиб и новую родинку, посчитать старые. С наслаждением находила те, что запомнила, и вспоминала, где и когда, вспоминала как залечивала раны, как отогревала его своим телом и молилась, чтоб он поправился и сбежал из этого ада.

Иногда Саша приподнимал мою голову за волосы и всматривался в мое лицо, словно искал в нем что-то, какие-то ответы на свои вопросы или просто хотел видеть настолько близко, читать меня, как книги, которые щелкал как семечки после того, как я его научила. И я плавилась от этих взглядов, сходила от них с ума. Потому что больше не видела в его зрачках той страшной черной ненависти, сводящей с ума. И мне было все равно, сколько все это длится. Пусть никогда не заканчивается. Я не хочу обратно во тьму нашей необратимой ярости, где мы готовы сожрать друг друга живьем.

Я касалась губами его губ и просто потиралась о них, принюхивалась к запаху его слюны, оставшемуся на подбородке, к запаху дыхания и закатывала глаза от наслаждения. А Саша гладил большими пальцами мои щеки. Не знаю, то ли слезы вытирал, то ли ласкал их. Потом вдавливал лицом в свою грудь и сильно сжимал мои волосы на затылке, словно хотел, чтоб я впиталась ему под кожу, просочилась под нее и стала с ним одним целым. А потом снова смотрит мне в глаза жадно, безумно, дико, а потом подминает под себя, чтоб широко развести мне ноги и одним мощным толчком заполнить до упора, так, чтоб выгнулась и протяжно застонала, принимая его внутри, судорожно сжимая изголодавшейся плотью. Больно и сладко. Как и всегда с ним. Огромный, мощный, растягивает изнутри до невыносимости, и только от этого начинаю сокращаться и срываться с обрыва в самое пекло наслаждения.

И хочется сдохнуть от этого счастья снова быть под ним, его женщиной, его Ассоль. Смотреть как искажается словно от боли его лицо, и рот открывается в крике страсти. Делает первые толчки и стонет вместе со мной. И жадно впивается в мой рот, оставляя ссадины, укусы, от которых мурашки идут по коже, и я подставляю его рту торчащие соски, которые саднит от боли, но они требуют ласки еще и еще, они хотят этой чувственной пытки от его сильных посасываний и укусов за самые кончики, так, чтоб все тело пробивало электричеством и покалывало клитор от желания ощутить его рот и там. И он знал, чего я хочу, спускался вниз, впивался в мою плоть и долго, жадно вылизывал, не обращая внимание на оргазмы, заставляя рыдать от чувствительности и кончать снова от его языка внутри моего тела, от его губ, обхватывающих узелок плоти и жадно сосущих его, словно выдирающих из меня вопли удовольствия.

О, Боже. Как же я изголодалась по нему, иссохлась вся, истосковалась. Каждый оргазм как самая настоящая сладкая смерть со слезами и бешеными спазмами до боли в низу живота, и я вырываю ему волосы, царапаю спину, грудь, руки. Два животных, дорвавшихся друг до друга, как это было с ним всегда.

И во вновь наступившей тишине хочется рассказать ему о нашей дочке… хочется, чтобы он знал о ней. Я ведь даже имя ей не придумала. Мы могли бы вместе… Но я все же молчу. Не сейчас. Не в эту ночь, когда ненависть и боль наконец-то отпустили нас обоих. Возможно, ненадолго, возможно, на эти несколько часов, но я не позволяю мрачным мыслям завладеть мною снова. Ни он, ни я не стали говорить слов сожалений. Они были лишними. Да и зачем, если никто не оправдан, и вся наша боль просто затаилась где-то в стороне ненадолго, чтобы потом напасть диким зверем. Мы оба виноваты, мы оба где-то потеряли свое счастье и больше не смогли его найти. И никто еще не готов был прощать. Он мне — Виктора и долгие годы без себя, а я ему — предательство и всех его проклятых женщин, бесконечных женщин, заполнявших его жизнь и его постель. А самое страшное, что я вряд ли смогу ему простить нашу дочь. Но все это потом. В другой раз… не сегодня, не в этой постели. Потом. Когда я все же окажусь на свободе, я больше не стану воевать. Я буду играть в нашу любовь и, наслаждаясь каждой секундой, выдирать себе свободу иными способами. А если не выйдет, то так тому и быть — пусть похоронит меня на этом острове.

Когда совсем рассвело и солнечные лучи заскользили по мебели, выбиваясь из-за плотных штор и скользя по нашим голым телам. Саша вдруг отстранил меня от себя и сказал:

— По-другому теперь будет. Хочу, чтоб рядом. Не в клетке.

— И я хочу, — кончиками пальцев по груди повела.

— Чего хочешь? Не в клетке или со мной быть? Я все еще помню, какая ты прекрасная актриса, Ассоль. Не лги мне… нет сил на ложь. Хватит.