Если бы я могла говорить — я бы закричала. Я бы спросила нравится ли ему смотреть на то что он делает со мной… и в паническом ужасе прочла ответ в расширенных зрачках, словно он уже услышал вопрос, прочла и в едва заметной ухмылке на чувственных губах — да, ему нравилось. Иначе меня бы здесь не было.

Пальцами провёл по заострившимся скулам. Ведьма.

«Да, ведьма, ведьма. Теперь видишь?», — подтвердило шипение в голове. И я видел. Ничто не уродует так человека, как голод. Я видел сотни людей, не имевших руки или ноги и при этом красивых настолько, что их потери со временем переставали бросаться в глаза. Но я не видел ни одного изможденного голодом человека, сохранившего свою красоту. Она растворяется со временем, и чем дольше человек голодает, тем меньше её остается в нем. Ведь меняется не только внешность, становятся другими движения, мимика, блеск жизни в глазах. Он пропадает, оставляя после себя только блеск того самого голода. А истощённые голодом бессмертные выглядят ещё хуже, обессиленные, чтобы сохранять человеческий облик, они выпускают наружу свою самую тёмную, самую неприглядную сущность, и та никогда не бывает прекрасной.

Но с Марианной… с этой проклятой дрянью всё было не так.

Исхудавшая настолько, что платье на ней, скорее, напоминало холщовый мешок, висевший на тонких плечах, демонстрировавший неестественно выступавшие ключицы… с тёмными кругами под глазами, со спутанными волосами и бледным лицом… эта дрянь была прекрасна настолько, что казалось, стоит прикоснуться к почти прозрачной коже её скул и можно получить ожог как от прикосновения к солнцу.

«Приворожила сссссссукааа…»

И я смотрю в эти глаза, наполненные ужасом и чувствую, как начинает сводить скулы от желания обжечься об это солнце. Костяшками пальцев провёл по щеке, вздрогнув, когда кожу пронзило разрядом тока… и когда в голове раздался истошный крик протеста.

— Я бы отдал несколько вечностей за то, чтобы ты была лишь отражением в зеркале… красивым, бездушным… картинкой, которую можно не видеть, никогда не знать, просто не заходя в комнату с зеркалами.

Она задрожала, продолжая затравленно смотреть на меня этим невыносимым сиреневым взглядом, а я закрыл глаза, позволяя себе просто насладиться ощущением тепла ее кожи.

— Я бы сделал что угодно за такую возможность… если бы я знал, что убив тебя, я навсегда избавлюсь от этой зависимости…, - отпустил ее лицо, чувствуя, как продолжает жечь пальцы даже на расстоянии от неё, — если бы знал, что с твоим последним вздохом эта тварь, — открыть глаза, жадно впитывая в себя страх, отражающийся за фиалковой завесой взгляда, — моя одержимость тобой издохнет, — чувствуя, как заструилась ярость в венах, — если бы…, - схватить её за затылок, резким движением приближая к себе ее лицо, — но неееет… она только крепнет, — впиться в подрагивающие губы обозленным укусом. До крови, пока не затрепыхалась от боли, — она только становится сильнее. день ото дня, — отбросил её от себя так сильно, что она ударилась о зеркало спиной, разбивая его на осколки, на сотни изображений самой себя, сползающей на пол.

Склониться к ней, становясь на одно колено, глядя на брызги крови на зеркалах.

— Ты проведешь эту вечность в моем Аду, Марианна. Я покажу тебе, каково это — быть одержимым дьяволом. Быть одержимым тобой.