Я опять растягивала каждую запись на бесконечность. Перечитывала какие-то строчки и предложения, не чувствуя, как по щекам катятся слезы. А потом дошла до последней страницы и замерла, тяжело дыша…Свежие чернила. Ими еще пахнут пожелтевшие листы. Стало страшно читать. На какие-то мгновения внутри все сжалось, сплелось в тугой узел…Потому что писал совсем недавно.

«Я снова пишу сюда и снова понятия не имею, зачем вообще брал ручку. Только если в первый раз я всё же мог надеяться, что ты прочитаешь весь тот бред, который я решил вывалить на тебя, то теперь это чистое безумие – представлять, что ты снова будешь перечитывать эту историю. Честно говоря, мне нравится думать о том, что ты предпочитаешь её не читать, а писать. Вместе со мной.

Знаешь, малыш, когда я впервые взял в руки этот дневник, я был ошеломлён собственной готовностью настолько раскрыться перед тобой. Я читал буквы, выведенные своей же рукой, и непонимающе усмехался над тем Ником, который строчку за строчкой сдирал с себя кожу и мясо, обнажаясь до костей. Что я чувствовал к нему? Скорее презрение, чем любопытство. Выверял каждую букву, выводя их карандашом на салфетках, чтобы сравнить, чтобы доказать себе, что ты солгала – подсунула мне чужую тетрадь.

Но нет. Один в один написано моей рукой, моими словами. Только там они приобретали совершенно иной, непонятный мне нынешнему смысл. Идиот! Каким же идиотом я был, считая, что читаю записи трупа, которому больше не воскреснуть! Как же откровенно просчитался, когда жадно исследовал каждую страницу этой тетради, думая, что никогда больше не встречу того, кто её написал. Я ведь тогда совершенно не знал тебя. ОН называл тебя своим наркотиком. Но ты яд. Ты яд, который убивал меня в НЁМ тогда и воскрешает ЕГО во мне сейчас. Ты яд, который я отказывался вдыхать долгое время, отворачиваясь, задерживая дыхание, не желая стать настолько зависимым…и тогда ты стала проникать не через легкие, а через поры кожи. И можно было сколько угодно убеждать себя, что это просто соперничество…Дьявол, малыш, ты понимаешь, каково это – соперничать с самим собой? Каково понимать, что женщина, которой ты становишься одержим, предпочитает другого мужчину…и этого ублюдка тебе не убить, не убрать с дороги, потому что он – это ты сам. Лучшая версия тебя. Ты так считаешь, даже если отрицаешь это вслух. Мне кажется, я бы отдал всё, чтобы узнать, как ты смотрела на НЕГО. Я уверен, без того разочарования, которое сквозит в твоих глазах, когда ты смотришь на меня. И неважно, что за секунду до его появления там была дикая страсть или нежность, мимолётная злость или доверчивое веселье, любовь или же ненависть…Через секунду любые твои эмоции сменяются разочарованием. Потому что ты вдруг вспоминаешь, что перед тобой не тот Ник! Проклятье, как же я ненавижу тебя в эти моменты, если бы ты знала! Как же хочу свернуть твою шею, чтобы только не видеть этого грёбаного разочарования в сиреневом хрустале взгляда.

Разве есть большее безумие, чем ревновать женщину к самому себе? Большее безумие, чем пытаться заставить её забыть себя же? Выбить все мысли о себе из её головы? О себе другом. О том себе, которому ты не просто удивляешься, а уже ненавидишь. Навряд ли.

Ты знаешь, а я ведь верил, что это игра. Ты просила не играть с тобой, а я в этот момент думал, что обязан победить. Любой ценой. И с лёгкостью поставил на кон своё сердце, искренне рассчитывая удвоить выигрыш и вернуть его вместе с твоим. И ты сделала меня, девочка! Так просто, играючи забрала его себе, что мне оставалось лишь надеяться хотя бы получить взамен твоё. Вот только ты блефовала, так ведь, малыш? Тебе нечем было ответить. Твоё сердце давно уже у НЕГО. Ты сама мне сказала…А я заигрался настолько, что забыл».

Прижала тетрадь к груди и закрыла глаза, представляя, как он сидит здесь, в этом кресле или там, у камина, и пишет…выводит буквы длинными пальцами, сжимая ручку. Пишет мне. Этот Ник… и снова мне. Когда дочитала сама не поняла, как склонилась над тетрадью и вывела первые буквы, отвечая…и надеясь, что он никогда больше не откроет эту тетрадь и не прочтет. Что вернется ко мне, и мы забудем все как страшный сон. Начнем все сначала.

«Я даже не знаю, когда ты писал это…Ты не ставишь дат. Но это и не важно. Я никогда бы не посмела писать там, где твоя душа раскрыта настолько, что это просто кощунство – трогать её чужими словами…только слезами и кончиками пальцев. Так осторожно, чтобы не задеть ни одного рваного шрама, чтобы не тронуть ни одну рану. Да, они зажили…но здесь, в твоей душе, они так же обнажены, как и в тот момент, когда там появились, и мне больно на них смотреть. Больно так, как если бы они были моими. Они и есть мои. Ведь ни одна рана не принадлежит одному тебе. Мы всегда делили их поровну. Даже раны твоего прошлого, в котором не было меня. Ты писал эти строчки в тот момент, когда уже был мертв. В тот момент, когда решил, что должен уйти и избавить меня от себя.