Меня никогда раньше не унижали. Особенно мужчины. Особенно вот так. Вся краска сначала прилила к лицу, а потом отхлынула назад, и от злости задрожали кончики пальцев. Он что, решил, раз я устраиваюсь горничной, то со мной можно вот так? Что если я не его сословия, то уже заведомо шлюха? Я смотрела на наглого и самоуверенного ублюдка, и мне становилось все тяжелее и тяжелее дышать. Я никогда не оказывалась в такой ситуации... но я еще не боялась его. Где-то внутри остался трепет от дикого взгляда Огинского и от нечеловеческого магнетизма, обволакивающего собеседника, как паутина. Словно он обдумал каждый свой жест и каждое слово. И что еще хуже - он знал наперед, как на них отреагируют. Но был момент, когда мне вдруг показалось, что он в недоумении. Ровно секунду.

- С чего это? - спросила и сделала несколько шагов назад. - Вы что себе позволяете?

Его брови вздернулись вверх, и он ухмыльнулся. Больше мне его улыбка очаровательной не казалась. Она, скорее, походила на оскал, открывающий сбоку ряд ровных белых зубов. На какое-то мгновение мне стало страшно. Вспомнились журналисты, которые явно его боялись. С их-то профессией. Продолжая мерзко улыбаться, он сделал несколько шагов мне навстречу. Молча. Так же, как и я молча двигалась назад. Улыбка стала хищной, а глаза сузились и осматривали меня с ног до головы. Идет на меня, закусив ножку сигары зубами, и расстегивает на ходу светло-бежевый пиджак. Я с ужасом подумала о том, что я не помню, как бежать до выхода из этого дома. Я ведь даже не смотрела, какими коридорами вел меня Истукан в это крыло.

Огинский грациозно отшвырнул пиджак на пол, а я оступилась и чуть не упала, продолжая двигаться к двери и чувствовать, как на спине выступают капельки пота и становится тяжело дышать.

- Что... что здесь происходит? Я... закричу.

И глаза снова вспыхивают жутким блеском. Он мне не отвечает, но у меня ощущение, что его заводит все, что я говорю. Каждое слово вызывает очередную усмешку, а пальцы расстегивают рукава рубашки, отутюженной до идеала, со стоячим воротничком, тронешь - захрустит.

А мне становится все страшнее с каждым его шагом. Это ведь не игра. Совсем не игра. Не флирт. Не шутка. Меня явно приняли за ту, что не прочь вместе с уборкой спальни ублажать и ее владельца. Я уперлась спиной в стену возле двери.

- Не подходите ко мне! Вы что - чокнутый? Чего вы от меня хотите?

Глупый вопрос после того, как мне русским языком сказали раздеться. Он приблизился вплотную ко мне, все так же удерживая сигару зубами, сощурился от дыма, а я лихорадочно шарила по двери в поисках ручки. Вытащил сигару двумя пальцами и приблизил свое лицо ко мне, демонстративно шумно втягивая мой запах и медленно выпуская дым мне в шею. Щекотно, и в то же время, помимо страха, появляется странное томление вблизи от его рта. Противоречие на противоречии. Когда одна часть меня дрожит от ужаса, а вторая замирает от его близости. Но ведь это не флирт, Надя! Этот ублюдок считает, что в праве с тобой так обращаться!

- Женщиной... от тебя охрененно пахнет женщиной. Это такие духи? Или это запах твоей кожи?

У него очень глубокий голос. Он и успокаивает, и дразнит, и пугает одновременно. Коктейлем адских эмоций на грани.

- Зачееем? - тихо спрашиваю я, продолжая шарить пальцами у себя за спиной. Роман сжимает резко челюсти и смотрит мне прямо в глаза, бросает сигару на пол и давит носком туфли. Но не дает отвести взгляд. Внезапно в его пальцах появляется зажигалка. Он что, снова собрался курить? Но Огинский вдруг подхватывает лямку моего платья на плече.

- Не двигайся, - все так же вкрадчиво произносит он, вспыхивает огонь, и он подносит его к материи. От ужаса я всхлипнула и вся сжалась.

- Одно движение, - шепчет, а в зрачках пляшут языки от зажигалки, как дьявольское пламя на костре для грешников, мне даже кажется, что они корчатся внутри его расширенного зрачка. Души женщин, которых он сжег. - И ты вспыхнешь как факел, Надежда, - опять этот оскал с подрагивающей верхней губой. Так чувственно и дико одновременно. О, божее! Боже! Он маньяк. Он чокнутый психопат!

- Горящая Надежда. Так символично... ведь никто раньше не видел, как она горит, но все однажды ее лишались. А сколько раз мы сжигали ее сами, но ни разу не видели, как она полыхает.

Говорит словно сам себе и проводит языком по губам. От страха, что он обожжет мне плечо, я не могу дышать, а он жжет материю, наслаждаясь моим ужасом, то глядя мне в глаза, то на огонь.

- Я ведь просил все это снять... Просил. Плохая девочка Надя. Тебя не подготовили к этой встрече? Не сказали, что ты должна со всем соглашаться и делать, как я сказал? Не сказали, что иначе можно сильно пострадать?

Кто подготовил? О чем говорит этот ненормальный? Кто должен пострадать?

- Я хочу уйти... отпустите меня, пожалуйста.

- Уйдешь, - хрипло отвечает он, не сводя взгляда с моей груди, и, отшвырнув зажигалку, рвет корсаж платья от горла до пояса, - мне начинает надоедать эта игра, малышка.

Дернул меня за плечо, привлекая к себе.

- Стань раком и оттопырь задницу. Хватит ломаться. Я целок не заказывал!

От его слов внутри все переворачивается и вместе с ужасом поднимается волна дикой ярости.