— Посмотри. Я нашел до хрена интересного. Тебе пригодится. Ты отдохни и обдумай все. Я завтра приеду. Жрачка в холодильнике, и москвич моего тестя под окнами. Вот ключи. Разобьешь — меня будет ждать развод.
Я медленно выдохнул кипящий кислород. Голос почти исчез снова. Порванные голосовые связки до конца не восстановились.
— Мои дети и Ира… как они? Ты с ними виделся?
Герыч сел обратно за стол и в стакан себе снова плеснул. Выпить я ему не дал, накрыл стакан ладонью.
— Что там случилось?
— Голос у тебя страшный, Гром. Жесть, а не голос.
— Ну я петь не собираюсь, так что потерпишь. Что с детьми и Ирой?
— Не хотел говорить я… думал, позже скажу, как успокоишься немного.
Он, оказывается, к Ире после моей якобы смерти ездил… она ему рассказала, что больна. Рак груди четвертая стадия. Если б раньше анализы сдала, можно было бы спасти, но она пропустила. Оказывается, знала еще когда я к ней приезжал. Знала и не сказала… вот почему мать ее тогда переживала о здоровье — она после первой химии в себя пришла только, оттого и волосы остригла. И мудила ее именно поэтому ушел. Дети и Ира к матери переехали. За эти месяцы сделали несколько облучений и химиотерапию. В участке все наши скинулись деньгами. Но не помогло. Хуже ей стало. Сейчас с детьми у тещи живет. К ней раз в неделю кто-то из ребят ездит проведать.
Наверное, после того как вам отрубят часть тела, и боль затопит все существо до невыносимости, то ампутация еще одного куска плоти уже вряд ли имеет значение. Меня этой болью переполнило настолько, что, казалось, я ее не выдержу, и меня самого разорвет на куски. И здесь я мразью оказался… если бы сам… А что сам? Я даже не знал, что она с козлом своим рассталась.
— Ты держись, Гром, держись, брат. У твоих детей нет никого. Теща старая уже, на ноги не поставит. Все. Давай. Ты просмотри, что я нарыл, и утром решим, что с этим делать будем. Но я сразу говорю — официальный ход этому никто не даст. Там есть еще кое-что… нечто весьма и весьма странное. Ну ты увидишь, поймешь. И еще… пока я документы тебе новые не выправлю, сильно не светись. Ты, конечно, теперь мало на себя прежнего похож. Но если хорошо присмотреться… чтоб не прикопали теперь уже по-настоящему. Ствол тебе завтра раздобуду.
— Не надо мне ствол. У меня два охотничьих тесака при себе — мне хватит, — прохрипел и глаз прикрыл, его продолжало резать проклятыми слезами. Точнее, резало оба, но один фантомной болью. Я еще не знал, как больно и страшно терять… до того дня, как увидел фото Зоряны. Меня еще никогда так не резало на куски изнутри, нескончаемо изо дня в день, все эти месяцы, пока я маниакально заставлял себя подниматься из могилы. Я был должен это сделать ради нее.
А потом открыл ноут Герыча и нашел папку под названием "Олигарх". Я понял, о чем мне говорил друг. Понял, что именно не станут ворошить. И мне стало мерзко, я стряхивал руки, как будто дотронулся до чего-то омерзительно грязного. Заявления в полицию о домогательствах учениц балетной школы-интерната. Все дела закрыты где-то за недостаточностью улик, где-то в виду психической неуравновешенности девочек, где-то заявление забирали сами родители. Десятки маленьких Зорян, прошедших через неравнодушного доброго дядю-спонсора, занимающегося развитием культуры в городе и насилующего несовершеннолетних балерин. Сукин сын… так вот оно — твое истинное лицо, спрятанное под маской благодетеля талантливых сироток.
И то, самое странное. Я так и не понял, что это значит. Вначале не понял. Старое дело, по которому проходил Златов, как наводчик. Две копии. В одной его фамилия числится, а во второй нет. Я несколько раз перечитал, потому что это было дело о перестрелке в доме бизнесмена Маркелова в которой погибла его беременная жена. Дело закрыли. Посадили троих типов, которые не имели ни малейшего отношения к тем первым фамилиям. Дело вел мой бывший начальник Ермолаев Петр Андреевич.
"— Я вдовец, и у меня нет детей. Десять лет назад мою жену расстреляли в упор в этом доме. Она была беременная. Твои тупые коллеги никого не нашли. А я не имел еще столько власти, чтобы найти этого урода самому. Так вот, я считаю, что любить можно только одну женщину, дорогой. Кто любит больше — это моральная проституция. Сердце не шлюха, чтоб перед каждым свое естество открывать".