А потом я подняла голову и увидела Савелия. Он стоял в дверях палаты и смотрел на всех нас. Когда мы встретились взглядами и я встрепенулась, он быстро отрицательно качнул головой. И в этот момент я вдруг поняла, что вот этот сильный и страшный человек за бортом всеобщего счастья. Он стоит там настолько одинокий, что его даже становится жалко. И именно от этого он вдруг перестает быть жутким Савелием Вороновым, а становится просто человеком, наделавшим столько ошибок, что теперь уже слишком поздно что-то исправить. Андрей никогда не простит его. Видимо, он и сам понимает это. Мы обсуждали с Андреем не раз, и он был непреклонен. Словно стер отца из своей жизни. Вычеркнул жирным черным фломастером, а можно сказать, даже заштриховал маркером. Не оттереть, не смыть. Не важно, насколько человек нам близок, он может считать себя самым незаменимым, необходимым как воздух, и вдруг оказывается, что именно поэтому его вышвырнули из жизни гораздо быстрее, чем чужого. Потому что близким не прощают то, что можно простить чужим. Потому что только близкие знают, куда бить, и делают это изощренно метко, при этом зная, какую боль причиняют. Савелий буквально разорвал Андрея на осколки боли, на атомы, и только мне мой мужчина сказал, насколько это невыносимо понимать, что твой собственный отец превратил твою жизнь в сцену кукольного театра, дергал тебя за ниточки, как марионетку, внушая тебе, что все, что происходит — проклятая судьба, а не четко спланированный сценарий по уничтожению тебя как личности. А мне не хотелось ненависти. Я хотела, чтобы все изменилось. Чтобы они поговорили, поняли друг друга, забыли прошлое. Тем более Савелий болен, и это видно даже со стороны.

"Но ведь он твой отец. Он любит тебя… По-своему. Как-то сложно и не так, как другие, но любит. Ты должен простить его, Андрей. Не будь таким, как он".

"Любит. Как свое приложение и собственность, Лена. Он любит себя, а мной он распорядился как вещью. С моей матерью вообще обошелся, как с диким животным. Он отнял у меня тринадцать лет жизни, он лишил меня возможности смотреть, как растет моя дочь. Он не имел никакого гребаного права так поступать со мной. Пусть остается в одиночестве, в окружении своих дрессированных псов".

Я смотрела Андрею в глаза, разглаживая кончиками пальцев морщинки между бровей. Наверное, я была слишком счастлива, чтобы принять хоть каплю ненависти. Мне хотелось счастья для всех. Даже для сурового Савелия, который в свое время разрушил наши жизни.

Домой мы приехали с этой странной темноволосой девочкой. Дариной. Андрей явно не знал, как с ней общаться и слегка растерялся, но ненадолго. Когда я прошла из кухни в гостиную, они уже над чем-то смеялись, глядя в монитор его ноутбука. Не знаю, как ему это удается — очаровывать всех, кто к нему приближается, всех, кто соприкасается с ним. Позже, когда мы все поужинали и я стояла на балконе, вдыхая зимний запах ночного города, кутаясь в полушубок, Андрей обнял меня за плечи.

— Устала? Такой вкусный ужин приготовила.

— Нет. Просто смотрю на ночной город и думаю о том, что всего лишь в прошлом году зиму провела без тебя и даже не мечтала, что ты вернешься ко мне.

— То есть ни разу обо мне не мечтала?

Я усмехнулась, чувствуя, как он щекочет губами мою шею.

— Мечтала. Слишком часто мечтала.

— И о чем ты мечтала, Лена, — укусил за мочку уха и я, запрокинув голову, нашла его губы.

— О том, что я бы все на свете отдала, чтобы вот так стоять с тобой на балконе, смотреть на снежинки и чувствовать, как ты обнимаешь меня горячими ладонями.

Я бы умерла ради того, чтобы хотя бы один раз оказаться в твоих объятиях и снова услышать, что ты меня любишь.

— Никто не даст тебе умереть, глупая. Ты будешь встречать со мной тысячи закатов и тысячи рассветов, пока я не надоем тебе.

— Ты не можешь мне надоесть.

— Никогда-никогда?

Жадно нашел мои губы, захватывая в поцелуе, зарываясь пальцами в мои волосы.

— Никогда, — прямо в губы вместе с паром дыхания.

— То есть ты согласна встречать со мной рассветы до самой смерти?

— Даааа.

— Точно?

— Точно, Воронов. Это что за допрос с пристрастием?

Он вдруг сплел свои пальцы с моими. Потом чуть отстранился, а уже через секунду надел мне на палец кольцо. Я шумно выдохнула, а он снова прижал меня к себе спиной, зарываясь лицом мне в затылок и шумно втягивая мой запах.

— Моя. Теперь точно моя.

— Твоя, — закрывая глаза.

— Давай сбежим на пару часов… — забираясь руками под полушубок, сжимая грудь ладонями и учащенно дыша мне в ухо, — я хочу тебя.

Взгляд тут же поплыл и закатились глаза, пока его пальцы играли с сосками, а язык обводил мочку уха.

Мы лихорадочно одевались под взглядом Карины, вздернувшей одну бровь и даже не делающей вид, что она поверила тому, что в десять часов вечера мне понадобилась новая сумочка, потому что в моей сломалась змейка.

— Ну-ну. Удачных поисков сумочки. Вы до завтра или вернетесь?

— Вернемся, конечно.

Мы не доехали ни до одной гостиницы, а занялись сексом прямо в машине под какую-то сумасшедшую мелодию, сигналы машин, визг покрышек и завывание ветра. Разгоряченные, в одежде. Жадно, быстро, на грани какого-то помешательства, словно голодали целую вечность. Когда ехали обратно, я рассматривала следы от своих пальцев на лобовом стекле и думала о том, что люблю его так сильно, что от счастья мое сердце готово разорваться. И мне так мало слов. Кажется, говорю ему об этом, а слова какие-то ненастоящие, пластмассовые. Они не дышат тем сумасшествием, от которого порхает моя душа.

Пришлось, кстати, купить какую-то дурацкую сумочку в одном из магазинов, работающих круглосуточно, чтобы дочь ничего не подумала. Андрей смеялся, когда я рассматривала этот кошмар ярко-коричневого цвета с рыжими вставками.

— У меня и вещей таких нет, — в отчаянии сказала я.

— Ну ничего скажешь, что решила приобрести.